И закрылся крышкой.

И время пошло...

В тёмном, узком, тесном пространстве время для меня текло както по-другому. Оно замедляло свой ход и я почти не ощущал его течения, если звуки не проникали в мою темницу; жизнь тогда, казалось, замирала вокруг. Но если раздавались голоса - я оживал, прислушиваясь, и время сдвигалось с мёртвой точки и начинало обычный свой бег...

Вначале, как и ожидал, я услышал встревоженные голоса, задававшие в нетерпении вопросы: "Что случилось? Где Конусов? ". В ответ кто-то тихо мямлил расслабленным голосом и тем же расслабленным голосом длинно матерился. Потом две или три пары крепких ног поскакали, разбрасывая гальку, туда, откуда прибыли наши поезда. За мною, значит. Вслед им раздался голос Мущепако: "До километрового столба! И назад - берегом". Не верит старый хрыч, что догонят, решил я, тихо ухмыляясь.

А через некоторое время я увидел его самого, потому что с одним из омоновцев он поднялся на платформу и стал рыться в большой, какие бывают у челноков, сумке, стоявшей у противоположного борта. Тут я обнаружил, что чуть дальше моей головы между досок имеется вполне сносная щель...

Мущепако, отвлекаясь от сумки, удивлялся омоновскому снайперу.

– Зачем он в канат-то стрелял?
– спрашивал он.
– Почему не в человека?

– Молоток потому что, - отвечал омоновец.
– Счас бы труп на склоне висел, ребятам морока была бы - снимать... А так - сам упал и лезть никуда не надо.

– Э-э... А если бы не попал в канат?

– Но попал же, - сказал омоновец и довольно хохотнул.

Я внутренне содрогнулся. Ну и меткость у ихнего снайпера...

А потом разговор перешёл на меня.

– Он же к своему обходчику побежал, - будто продолжая прерванный спор, произнёс камуфляжник.
– Вот бы ребята тёпленьким его и взяли. А наберёт продуктов да уйдёт в горы - ищи тогда.

– Не уйдёт, - буркнул Мущепако.
– Завтра возьмём.

– Ага, он у печки сидеть будет и нас ждать, - не унимался омоновец. Самое надёжное - упаковать, как стемнеет. Завтра он...

– Чего ты такой умный?
– взъярился вдруг Мущепако.
– Умнее меня хочет быть! Я тебя отпущу, а с горы злодеи опять палить начнут. Кто виноват будет?

– Зачем?
– подумав, спросил камуфляжник.

– Что зачем?

– С горы палить.

В самом деле, зачем?
– подумал и я, проникаясь недоумением.

– А почему и нет?
– Мущепако бросил сумку на сиденье и стоял,

опершись о борт платформы.
– Ты что, гарантию даёшь? Стреляли же сейчас на поражение. Отчего ещё не пострелять?

С минуту оба они молчали.

– А почему, майор, - спросил вдруг омоновец, - ты послал опознавать курьера проводницу? Можно было соседа отправить, с кем он ехал. Глядишь её бы не подстрелили.

– А потому, Гриша, - сказал майор, поворачиваясь к нему лицом, - что опознать надо ещё и сумку. Она её видела при посадке, а сосед - нет. Представь: она сумку не опознаёт. Тогда я того обходчика мигом подвешиваю за яйца. Чтобы лапшу на уши не вешал. И гостя его рядышком пристрою. Пусть на ветерке вместе покачаются.

Камуфляжник хмыкнул.

– Суров ты, майор, однако. Но кристально справедлив, - заметил он.

Я хотел было улыбнуться этой как будто бы шутке, но сообразил вдруг, что шутка не того... не смешная. Когда лежишь, вытянувшись во всю немалую длину, и дышишь так, чтобы самому не было слышно, то голова работает замедленно...

– Тогда надо брать их обоих, - упрямо сказал омоновец.
– Мало ли что.

– Возьмём, - досадливо отмахнулся майор.
– Не спеши, подойдёт срок. Гр-ражданин пассажир! Куда вы?
– рявкнул он на кого-то и поспешно выскочил наружу.

А омоновец Гриша сел, закурил и, прищурив глаз, о чём-то задумался.

Задумался и я, но в более неудобной позе. И поскольку голова, как я уже упомянул, работала у меня в такой позе замедленно, то лишь сейчас я сообразил, что, к немалому удивлению, мог бы сегодня посетить Селивёрстыча безбоязненно. Потому что... гм... потому что Мущепако боялся отпускать омон на ночь глядя. Важная информация.

Приближался вечер этого утомительного, полного событий дня, и теперь в свете последних событий мне было необходимо при первой же возможности покинуть своё убежище и бежать к доброму обходчику. Ибо настоятельно требовалось обсудить с ним создавшуюся ситуацию. Качаться на ветерке, будучи подвешенным за что бы то ни было, мне не хотелось, а доказывать свою невиновность майору было в высшей степени утомительным занятием. Как и доказывать что-либо вообще людям, живущим по принципу: я начальник - ты дурак...

Но возможности для побега пока, увы, не было. На платформу то и дело поднимались люди, тревожно переговаривались, курили, искали что-то в сумках и рюкзаках. Под сиденья никто не заглядывал. Все ждали проводника с собакой и врача, и удивлялись, почему их до сих пор нет.

А между тем солнце садилось, воздух густел и предметы понемногу теряли подробности своих очертаний. Я лежал, плавно и бесшумно шевеля конечностями, чтобы не затекли, и придумывал множество способов, как из темницы выбраться на свет божий. Способы ни к чёрту не годились. И