– На твоих минах могла взорваться дети?

– Ещё как могли. На войне как на войне.

– Я понимаю, что на войне, как на войне, но... Этот ребенок мог взорваться на твоей мине?

– Мог.

– Ты понимаешь, насколько это страшно?

– Страдания детей - это самое страшное, что может быть в жизни, Катрин. Я могу привести сотню аргументов в свое оправдание, доказывать тебе, что я ничуть не виноват, но я никогда не вру сам себе - и за свои грехи я отвечу сам. Я, конечно, могу попросить тебя никогда не касаться этой темы - и ты, возможно, выполнишь мою просьбу, но мой грех от этого не будет легче, да и не хочу я, чтобы между нами была хоть какая-то зона молчания. Когда я выбрал свою дорогу, я знал, на что шел. "Палач Анголы" это, пожалуй, слишком громко, но на войне как на войне, прости за повторение. Я ставил мины, я стрелял в людей, я резал их ножом, я воевал. И я знаю, насколько это страшно. И осознание этого греха - плата за ту свободу, которую я имею, это цена тех денег, которые мне платят. Кто-то назовет эти деньги грязными, но мне нравится моя жизнь - даже если я ей иногда безумно рискую. Что, разумеется, не является для меня оправданием. Кстати, моя рубашка тебе очень к лицу.

– Намек сменить тему?

– Тему солдатского греха и покаяния можно продолжать бесконечно. Если это тебе доставит удовольствие, я готов говорить о псах войны часами - все это было продумано и передумано за долгие годы тысячу раз. И вывод я сделал такой: нам нет никаких оправданий, кроме одного - за свои грехи мы платим своими жизнями, что весьма немало. Будем рассуждать дальше?

– Не нужно, я все понимаю, Чарли. Франция содержит Иностранный легион - и потому во Франции к наемникам относятся с пониманием. А понять - значит простить.

– Стоп!
– воскликнул Боксон.
– Самобичевание нам ни к чему. Приступим к завтраку. Тебя устроит холодная ветчина и кофе по-колумбийски?

– Что такое кофе по-колумбийски?

– В кофе добавляют несколько сухих листочков коки. Получается интересная смесь.

– Так ты ещё и наркоман?

– Ни в коем случае! Просто я вспомнил один рецепт. Меня научили ему в Никарагуа. Как давно это было!

Но сухих листочков коки у Боксона не обнаружилось, и Катрин ехидно обвинила его в хвастовстве. Боксон обвинение отрицал:

– Если бы я просто хвастал, то предложил бы кофе по-кайеннски - с перцем. Вероятно, это было бы весело!

Их смех был прерван зуммером телефона.

– Господин Боксон!
– звонивший с первого этажа швейцар был смущен, хотя и старался это скрывать.
– Тут у входа стоит десяток репортеров, что рекомендуете делать?

– Никого не пускайте в дом, если захотите отвечать на вопросы, то отвечайте предельно честно - они все равно дознаются до правды. Жильцы очень недовольны?

– Они не в восторге, - скупо сообщил швейцар.

– Понятно. Мы скоро уедем. Во двор репортеры не пробрались?

– Они дежурят у главного входа, но парочка пасется возле вашего "корвета".

– Мы выйдем через лестницу для прислуги. Выезд со двора свободный?

– Да, я никому не разрешаю там стоять.

– Интересно, - задумчиво произнес Боксон, возвращаясь к столу, почему репортеры не замечали нас целую неделю и почему они ни разу не позвонили мне по телефону?

– На первый вопрос, Чарли, ответить очень легко, - в голосе Катрин послышалась грусть.
– Я стала настолько привычной частью парижской жизни, что на меня уже не обращают внимания. Понадобилась целая неделя, чтобы заметить, что я не одна. Скорее всего, репортерам об этом сообщил кто-то из студии. Такие тайные осведомители есть в команде любого артиста.

– С явлением шпионажа я знаком, - бодро подхватил тему Боксон.
– Когда я разрабатываю очередную операцию, то кроме меня, никто не знает даже общего плана. Думаю, что именно поэтому я до сих пор жив. И не сосчитать, сколько парней пропало только из-за того, что позволили себе намекнуть самым надежным людям самые ничтожные детали своих проектов! Но все же: почему репортеры ни разу ещё сюда не позвонили?

– Опять же очень просто, Чарли. Когда мы вчера приехали, я отключила телефон.

– Зачем?!

– Я не хотела, что бы хоть кто-нибудь мешал нам. Я хотела, чтобы нам было спокойно и хорошо.

– Спасибо тебе, моя темноглазая женщина... Мне действительно с тобой очень хорошо...

Затрещал телефон. Боксон взял трубку.

– Полковник Боксон? Вас беспокоят из редакции "Фигаро". Можно ли договориться с вами об интервью?

– Пока нет, - Боксон прервал разговор, подключил автоответчик и убавил звук динамика до минимума.

– Вот так нам тоже особо не помешают, - сказал он Катрин и спросил: Тебе во сколько надо быть в студии?

– Через час, Чарли. Скоро поедем, я только переоденусь...

Телефон время от времени трещал, автоответчик записывал слова дозвонившихся. Голубой "шевроле-корвет", возглавив небольшой караван из репортерских мотоциклов и автомобилей, направился в сторону студии Катрин Кольери.

10

Среди телефонных сообщений, записанных автоответчиком, было и приглашение живописца Алиньяка посмотреть на готовый портрет певицы.

В великолепной монмартрской мансарде с видом на Эйфелеву башню Боксон встретил Алиньяка и Николь Таберне.