— Хочешь сказать, что он не имеет права на престол, потому что рожден тобою? Что ему, как и тебе придется прожить всю свою жизнь в этом храме, покуда однажды один из Королей не рискнет использовать артефакт?

— Вы очень проницательны, Ваше Величество. Однако не все из сказанного вами правда. Я высокомерно полагаю, что мой…наш сын достоин быть одним из кандидатов, но, мысля рационально в перспективе на будущее, я думаю, что подобное положение сделает Айварса несчастным.

— Отчего же? Я готов принять его. Готов ввести в замок, ведь все наги могут принять людское обличие.

— Он не просто наг, мой Король. Он Горгона, как и я.

— Быть этого не может! — вскочив с места, Вестмар воскликнул слишком громко, и младенец, до этого мирно спящий в кроватке, тихо захныкал.

Подойдя к нему и взяв себе на руки, я улыбнулась в ответ большим испуганным глазам, а Айварс, перестав плакать, схватил в кулачок прядь моих волос.

— Даже, если вы настолько жестоки, чтобы обречь собственного сына на вечное заточение, в котором последующие Короли посмеют воспользоваться его силой также, как и моей, неужели вас не пугает вероятность быть опороченным, когда люди все узнают? Судьба может сложиться самым непредсказуемым способом…Вы и сами это знаете.

— Я не могу поверить в то, что он Горгона… — схватившись за голову, Вестмар упал в кресло, но видеть его обреченный вид после того, как он обрадовался рождению дитя, было неожиданно больно. Он был готов примириться с мыслью о сыне-наге, но не был готов принять Горгону. Откуда же появилась столь непримиримая ненависть, передающаяся из поколения в поколение? Мне казалось, что я была готова к испугу со стороны Короля, но только сейчас, держа на руках улыбающегося Айварса, я понимала, что у него кроме меня больше никого нет.

— Теперь вы понимаете, что будет, если народ узнает?

— Скрыть нага возможно, но Горгону нет…

— Именно. Вы должны позволить нам пересечь границу.

— Нет! — закричал он. — Твое место в храме! Ты — опора в виде страха для королевской семьи!

— Ваше Величество, только подумайте о том, как к вам отнесется народ, узнав о существовании ещё одной Горгоны. Плач ребенка очень громкий, а смельчаков, блуждающих у храма достаточно.

— Н-но…

— Если мы сбежим, никто не сможет вас ни в чем обвинить, ведь случай, когда кто-то решит воспользоваться артефактом, может наступить через десятки, а то и сотни лет.

— Твой побег подорвет…

— Не подорвет. Во мне уже нет необходимости — я исполнила свою задачу ещё во времена Ингвальда Первого. Люди и без Горгоны…могут запугать друг друга.

Его лицо побледнело, но более Вестмар со мной не спорил. Лишь смотрел немигающим взглядом в стену, пока Айварс вновь не начал хныкать.

— Ты…с самого начала так задумала?

— Да, — честно ответила я, нанося ещё один удар по королевскому себялюбию.

— И куда…ты направишься?

— Ваша задача просто помочь мне пересечь границу.

— Я должен знать, куда направляешь ты и…и мой сын…

— Мы уйдем в Империю Нагов. Вы о нас больше не услышите.

— Ты обманула меня…

— Вы сами себя обманули.

— Я был готов дать нашему ребенку будущее, потому что любил тебя!

— Вот только ребенку, родившемуся Горгоной, вы это будущее дать не можете. Вы тоже дороги мне, — нагло соврала я, — но более здесь я оставаться не могу.

Он вновь поник, а после, слабо махнув рукой, еле слышно проговорил:

— Пусть будет так…

Светлые лепестки, закружившись мелким вихрем над цветочным полем, ласково коснулись белой кожи, исчезая в чаще густого леса, что изумрудной стеной возвышался позади. Мелодичное пение птиц, чьи пестрые длинные хвосты виднелись даже сквозь пышную листву деревьев, разносилось повсюду теплым легким ветром, едва задевающим яркие бутоны — устилая поле подобно ковру, они привлекали к себе маленьких существ, схожих со светлячками, источающих голубоватый свет. Закрывая глаза и делая глубокий вдох, тело поддавалось приятной истоме, напуская на разум долгожданное чувство свободы, и, задыхаясь этим чувством, я была готова расплакаться от счастья, ступая ногами по мягкой траве и касаясь рукой распустившихся цветов.

Более мне не было дела до Королевства. Миновав границу и избежав лишних глаз, мы шли вперед, любуясь открывающимся пейзажам, которые прежде могли видеть лишь в книгах и на картинах. Зеленые холмы, окружавшие благоухающее поле, казались излишне аккуратными, почти искусственными, словно бы кто-то раз в неделю проходил по ним косой, чтобы превратить природный дар в подобие газона. Скрывая за собой нетронутые человеком красоты, холмы с каждым километров казались все ниже, и вскоре мы остановились, чтобы рассмотреть уходящие вдаль чистые луга. Серое небо дарило изумрудному пейзажу очаровательную мрачность, и, когда вдали мы увидели скачущий табун, оживляющий картину чувством свободы, никто не смог произнести ни слова — настолько все были зачарованы.