Использовать артефакт мог только Король. Если же его не было, подобная честь выпадала архимагу. Именно поэтому мои слова имели ценность, ведь только Вестмару будет подвластно скрыть ото всех незаконнорожденного ребенка в том случае, если кто-либо возжелает узнать точное число претендентов на престол, а после смерти самого Короля пройдет не мало поколений прежде, чем понадобится использовать артефакт снова. К тому времени никто уже не станет гадать, что за правитель позволил себе связь с Горгоной, а имя Вестмара не будет опорочено. Поэтому пока я продолжала отвечать на ласковые письма, нося под сердцем нового наследника на престол.

Шли месяцы, и мой живот становился больше. Знание того, что рожать придется самой без помощи лекарей, пугало меня, впрочем, за время беременности я не отличалась прежней храбростью, и казалась скорее нервной и раздраженной, чем взволнованной. Лагерта относилась к этому спокойно, исполняя любой глупый каприз, но Йоргаф, называя меня «сварливой пузаткой», повадился скрываться в дальних комнатах, стоило мне повысить голос.

Беременность не была для меня тем чудесным временем, что обыденно испытывают женщины, ведь она значила для меня абсолютно все. Словно хрупкий хрусталь, который я удерживала на руках все месяцы, и падение его значило бы для меня крах собственных надежд. Но в этот раз сама судьба была на моей стороне — зима затянулась, и холод сковывал горы до самого марта, не позволяя никому подойти к храму, а когда пришла оттепель, я была уже на восьмом месяце.

Ползать с большим животом было непросто, ходить — ещё сложнее. Поэтому в письмах Королю я просила его не приезжать в храм, находя оправдание в том, что ядовитых змей стало слишком много, и мне потребуется время, чтобы убрать их с главных дорог. Подобного ответа была достаточно для того, чтобы подарить храму ещё месяц благоговейного спокойствия, — были остановлены все маршруты в горы — и встреча с Мясником также была отложена.

Роды пришли в мае и стали для меня настоящим мучением, длившимся целый день. Йоргаф оглох от моих криков, а все змеи на время покинула святилище, и, если бы не Лагерта, мне бы пришлось совсем уж плохо. Очередное испытание на пути к свободе было очень болезненным, и мне казалось, будто бы все тело вот-вот разорвется на кусочки, но с появлением на небе луны комнату наполнил детский крик, и я, наконец, выдохнула с облегчением, потеряв все силы.

К моей груди прильнул самый милый ребенок на свете, пускай вместо ножек у него был очаровательный хвостик. Его золотые волосы липли к красному пухлому личику, и, жадно вбирая молоко, он не сводил с меня своих прекрасных больших глаз с узким вертикальным зрачком. Было ли то действие гормонов или же радость от исполнения ожиданий, но я широко улыбалась, думая о том, что никогда прежде не была настолько счастлива.

В эту теплую ночь на свет появился мой любимый сын Айварс, названный в честь гор.

Прекрасный златовласый мальчик, по венам которого бежала королевская кровь.

Ещё одна Горгона, пришедшая в этот жестокий мир за собственным счастьем.

Встретив его на улице, я бы ни за что не подумала о том, что стояла рядом с жестоким убийцей, безжалостно рубящим своих жертв. Мясник выглядел слишком непримечательно, чтобы я могла запомнить хоть одну выдающую его натуру деталь, и, рассматривая его скрюченную и связанную фигуру сейчас, я отмечала лишь оставленные на нем отпечатки многочисленных пыток. Он не смел поднимать головы, однако, не дрожал, источая страх исключительно прерывистым дыханием, и стоило мне подползти чуть ближе, сгорбился ещё больше, почти уткнувшись лбом в собственные колени. Сейчас он — беспощадный маньяк, не знающий милосердия, — казался жалким комком, чувствующим приближение справедливой смерти, и, думая о том, что подобному человеку выпадет шанс прожить несколько дольше, я чувствовала себя отвратительно. Что ж, в конце концов, и его настигнет гибель от руки рыцаря — беспокойной жизни в бегах ему определенно больше не видать.

— Встань.

Дернув связанными запястьями, Мясник с трудом поднялся на ноги, и запах давно немытого тела ударил по обонянию, вынуждая поморщиться. Спутанные волосы падали на исхудавшее, посеревшее лицо, но в мутных глазах блуждал лихорадочный блеск, придающий безжизненному выражению некую эмоциональность. Он не посмел полностью выпрямиться, и сгорбленно взирал на меня снизу вверх, не произнося ни слова. Воплощение сгнивающей заживо морали, которую мне, к сожалению, было не суждено убить.

— Ты хочешь жить?

В серых глазах, в уголках которых копился гной, загорелся огонек надежды, и, не скрыв дрожание иссохших губ, Мясник кивнул головой. Он не раскаивался в содеянном и не боялся повторения пыток, ведь в противном случае он бы умолял меня о смерти, а не кивал так покорно, сотрясая грязной головой. Впрочем, именно такой человек мне и нужен был…

— Я предлагаю тебе сделку, — медленно произнесла я, намеренно шевеля кончиком хвоста. Мясник должен был знать, что разговаривает не с человеком и что обман с его стороны закончится не просто летально, а до жути болезненно.