— О-о-о, кто это тут у нас? Оловянный солдатик на побегушках у трех старых развалин.

— Вот и ты — надоедливый голос из прошлого. Снова пришел позлорадствовать?

Отражение захихикало:

— Хе-хе, да как я могу? Просто вспомнил изумительный вкус печеного картофеля. Как, кстати, самочувствие? Хорошо питаешься? Ах-ха-ха! — Отражение оскалилось. — А спишь как? Кошмары не мучают?

— Зачем ты пришел?

— Как зачем? — возмутился двойник. — Из жалости конечно! Я же часть тебя, кретин. Нет! это ты часть меня.

Конрад потряс головой.

— Уходи. Я хочу побыть один.

— Нет, не хочешь. — Двойник стал серьезным. — Мы части одного целого. Ты хотел забвения, вот и получил. Из-за жалости к себе мы теперь «такие». Ну да, ты обладаешь несравненной мощью, впрочем, оно того стоило?

— Ты ложь. — Конрад закрыл глаза. — Просто призрак.

— И я нужен тебе. Вот почему ты приходишь к воде. — Двойник сощурился. — Чтобы увидеть лицо. Истинное, живое…

На воду опустились утки; рябь исказила отражение: теперь Конрад глядел на равнодушную статую. Ни один клинок не ранит его, ни один яд не свалит с ног, ни одна морщинка не появится на безупречном лице. Воистину, он еще на шаг приблизился к совершенству. Скоро воспоминание уйдет, и настанет покой, который ему обещали. Но прежде нужно исполнить клятву.

Конрад поднялся, потирая алый рубин на рукояти.

— Спи и не вмешайся, жалкий трус.

2152 год Новой эры. Тронный зал.

Цепи на руках, голова опущена. Отрешенный взгляд утыкается в пол. Узоры на нем переплетаются, отделяются от холодного камня и плывут по воздуху, а затем сливаются в единый рисунок — удавку. Ее вот-вот набросят на шею. Ком застрял в горле.

— На колени! — громогласно приказывает знакомый и одновременно чужой голос. Когда-то давно он вдохновлял.

Гвардеец позади едва сдерживает себя. Латная перчатка сжимается и разжимается; он сопит от злости. Его можно понять. Кажется, наконечник алебарды утыкается в затылок. Нет, все это происки страха — никто не решится на убийство. Надо взять себя в руки, бросить вызов судьбе в последний раз.

Никак…Тело горит от побоев, шею не разогнуть.

— Приветствуйте императора Оттона Первого, — громко объявляет герольд. Приятный, но бездушный голос. Как и сам император. — Великого объединителя, спасителя народа, разрушителя религиозных оков, миротворца…

Утомительнее таких речей только балы во дворце. Проклятье, слюна течет по бороде. Ненавижу бороды.

… - да славится он вечно!

— Подними голову, — мерно произносит с трона Оттон. Удивительно…Так тихо в зале будто тут всего два человека. — С колен тоже можешь встать.

Безмятежный тон императора многих сбивает с толку. Он предвестник бури.

Дерьмо, колени дрожат как у старика! Слезы? О мать его — только не это!

Высокий, черный трон из оникса пугает. На спинке, над головой Оттона, вырезан герб империи, подлокотники в форме когтистых лап, а все остальное покрывают рисунки мифических животных, сюжетов из древних книг. Кровавых и жестоких.

Глаза императора слегка прищурены, он положил ногу на ногу, обе руки на подлокотниках.

— Чего ты добивался? — Оттон усмехается. — Спасти народ? Никто и не жаловался, никто не хотел учиненной тобой разрухи.

— Ты зло…

Теперь еще и охрип. Унизительнее некуда.

Оттон потянулся ближе.

— Да? Тогда почему я еще жив? — Он вздохнул и положил подбородок на ладонь. — Ох, люди вроде тебя не понимают, как работает власть. Ты не первый безрассудный болван, штурмующий Хоэнтвиль, но будешь последним…

— Иди к дьяволу! Ты превратил людей в послушное стадо, забиваешь им головы дерьмом! Ты породил ненависть, ты убил свободу, — слезы предательски текут по опухшим щекам, — ты заставил всех…заставил всех задушить в себе человечность. — Во рту стало чудовищно сухо. Сотни крохотных когтей драли горло. — Больше никогда я не встану перед тобой на колени.

Оттон откидывается на троне и вальяжно хлопает в ладоши. В зале слышатся смешки.

Есть куда унизительнее.

— Я? Убил свободу? — Император поднялся. Церемониальный доспех блестел в лучах летнего солнца, пробивающихся через витражные окна. Он спустился по ступенькам, подошел вплотную. На голову выше, моложе, увереннее. Его холодный, равнодушный взгляд прожигает.

Оттон наклоняется и шепчет на ухо:

— А ты не думал, что это люди сделали свой выбор? Они слабы, ленивы, порочны и жестоки. Им не нужна твоя свобода. Они просто хотят существовать, — он кивает на кучку ряженых аристократов, — набивать карманы, ощущать превосходство над другими и чтобы за них все решали. Без меня — Ферксия развалится, и снова наш народ будет лизать пятки фэй! — злобно заканчивает император.

В груди похолодело от страха. То, что раньше казалось правильным, вдруг стало смехотворной глупостью. Люди не могли добровольно отказаться от самих себя. Не могли!