«Ты же сам хотел, чтобы она досталась Мартину, — уговаривал он себя. — Она нужна для плана, и ни для чего другого. И ты все равно собирался подыхать. Что хочешь после себя оставить — ворох сентиментальных воспоминаний?»

Но ничего не выходило — его душила ревность, и от низменности этого чувства он злился еще больше.

Он-то думал, что не способен испытывать нечто подобное. В конце концов, разве не представлял он себе Ришу в объятьях всех знакомых ему мужчин, чувствуя при этом только глухую усталость?

Но не потому ли эти фантазии отзывались равнодушием, что та любовь действительно перегорела и потеряла прежнюю власть?

К тому же Мартин, естественно, не подумал о сигаретах. Пришлось остановиться и поискать взглядом магазин. Задержки хватило, чтобы злость, от которой он пытался сбежать, догнала и положила теплые ладони на виски.

— Что он тебе говорил? — с отвращением выплюнул он.

— Просил тебя убить, — улыбнулась Ника. Он давно объяснил ей, что чувствует любую ложь.

— А ты?..

— А я спросила, сколько вы оба еще будете меня мучить.

— И все?

— Больше он мне ничего интересного не сказал и разговоров про убийство не заводил, — она продолжала улыбаться.

Виктор чувствовал, что она говорит правду, и вместе с тем что-то впивалось в сознание рыболовным крючком на леске, за которую вот-вот потянут.

— А вы неплохо спелись, — сказал он как можно непринужденнее, преподнося ей возможность разбить его многолетний обман и стать ненужной. Словно вырвал из себя крючок и вместе с ошметками плоти вместо наживки забросил в черную воду чужой души.

Но Ника не взяла приманку. Только пожала плечами и опустила лицо в складки шарфа.

Хотелось схватить его за концы и тянуть, пока вместе с предсмертным хрипом из нее не выйдет правда, которую он хотел знать.

Сам Мартин, как всегда сидел в кресле, полностью отрешившись от происходящего. Виктор прикрыл глаза и поморщился — раньше кресло было повернуто к проему и он мог видеть лицо Мартина, а Мартин — его. Сейчас он видел только обтянутую лиловым бархатом спинку, да бледную руку на подлокотнике.

В магазине его сигарет не оказалось. И во втором тоже. Можно было взять любые другие, выкурить пару и отдать пачку Нике, а себе купить подходящие, но сегодня мысли о дыме неправильных сигарет, проваливающемся в легкие, вызывали приступы паники и тошноты. К счастью, вожделенная пачка нашлась в третьем магазине — последняя, с трудом найденная в коробке под прилавком. Виктору хотелось перегнуться, схватить продавщицу за волосы и разбить ее лицом витрину, а потом долго возить ее туда-обратно по месиву из осколков, пакетиков растворимого кофе, конфет и дешевых презервативов. Он видел собственную сардоническую улыбочку в погасшем экране маленького телевизора у холодильника с напитками, и от этого зрелища желание только усиливалось.

— Нашла! — донеслось из-под прилавка, когда он уже протянул руку.

Ника наблюдала, склонив голову к плечу. Ее глаза поблескивали легким любопытством и чем-то похожим на предвкушение.

Виктор опустил руку и полез в карман пиджака за портмоне. Оно обнаружилось не в левом кармане, а в правом. Мир на секунду посерел — Мартин как будто не собирался дожидаться его смерти, он уже забирал его жизнь, постепенно и неотвратимо. Надевал не те рубашки, не те пиджаки, клал портмоне не в тот карман и о чем-то говорил с Никой.

«Ты просил ее нас обоих убить?» — не выдержав, спросил он у лиловой спинки кресла.

«Я выполняю твои условия», — просто ответил Мартин. И замолчал — как будто этого было достаточно в это проклятое, неправильное утро, в котором жизнь принадлежала этому паршивцу в чертовом кресле!

Он несколько секунд тупо разглядывал серебристые банки джин-тоника в холодильнике, убеждая себя, что алкоголь поможет смыть все неудачи и сделать день лучше, еще и Мартина будет не слышно. Но он слишком хорошо помнил вкус — кисло-горькая дрянь, которую пытались спрятать в переизбытке сахара. Лучше купить в нормальном магазине коньяк, но где его сейчас искать?

— … восемнадцать? — вывел его из размышлений раздраженный, явно не в первый раз заданный вопрос.

— Что?..

— Мальчик, тебе есть восемнадцать?

… с первого удара витрина бы не разбилась, но человеческое тело гораздо слабее стекла, поэтому на покрытой разводами мутной поверхности обязательно бы остался кровавый отпечаток. Визг точно заглушил бы хруст ломающегося носа, но как бы славно потом шуршала эта напудренная рожа по своим пакетикам, собирая в мясистые щеки крошево осколков…