Мартин проснулся ночью. Ему послышалось, что кто-то позвал из темноты, и первые несколько секунд он напряженно прислушивался к тишине, пытаясь поймать ускользающее эхо.

Но вокруг было тихо. Слишком тихо для деревенского дома — пустого, мертвого, не знавшего людей.

Комната Виктора почти в точности повторяла городскую, только на черном шкафу масляной краской была нарисована белоснежная чайка. Совсем не такая как та, что нарисовал когда-то в детстве Мартин — эта птица летела в черноту и в ее перьях путался ветер.

Мартин представил себе, как Ника рисует ее — механически, отстраненно, выверяя движения — и ему стало противно. Виктор со всем их прошлым обходился именно так — заставлял играть в него посторонних людей, обесценивая каждый жест, каждую эмоцию и каждый символ. Он убивал людей, убивал воспоминания и никак не мог насытиться смертью.

Сама Ника спала рядом. Лежала лицом вниз и, казалось, не дышала. Мартин видел острые лопатки и ощерившиеся очертания позвоночника под полупрозрачной тканью ночной рубашки. Он несколько секунд задумчиво разглядывал разметавшиеся по подушке волосы, потонувшие в серых тенях контуры профиля и складки белеющей в полутьме ткани, а потом накинул на нее одеяло и встал. Бесшумно оделся, бросая быстрые взгляды в темную глубину зеркала.

Он собирался сделать нечто отвратительное и низкое в своем понимании, нечто большее, чем бесцеремонно разглядывать полузнакомую спящую девушку. Но выхода он не видел — ее путанные, полубезумные объяснения о своих попытках умереть, к тому же искаженные многолетней ложью Виктора, не давали ему понять, как добиться от нее того, что ему требовалось.

Он подхватил сумку с которой приехал Виктор и тихо вышел на кухню. Зажег свет и поморщился — свежая стерильность раздражала.

Виктор убил отца, а потом сжег дом? Отстроил заново и уехал, поселив здесь своего «двойника» — какого-то светловолосого мальчишку, изображающего убитого горем затворника?

Мартина волновало много вопросов. Прошлое, как разгорающийся огонь, кусало его за пальцы и сжимало удушьем легкие. Приходила ли Рита? Что стало с Верой? Как люди из деревни, в которой он вырос, не заметили подмены?

Что с семьей Риши? Не возвращалась ли она сама?

Но все это имело значение когда-нибудь «потом». Сейчас Мартин, чутко прислушиваясь к пустоте там, где привык чувствовать свое второе (или первое) «Я», тщательно обыскивал сумку Виктора.

Две рубашки, два пиджака, пара брюк, и только один красный платок. Нижнее белье, таблетки, исписанный ежедневник — Мартин бегло пролистал его, но не нашел ничего, кроме имен, телефонов и ничего ему не говорящих аббревиатур. Видимо, список клиентов.

Ничего незаконного. Ни наркотиков, ни оружия — естественно, они прилетели сюда самолетом. Мартин уже узнал, что обычно Виктор предпочитал поезда и выбирал провинциальные вокзалы, где не проводилось никакого досмотра.

Но он искал не компромат — его он видел достаточно.

На самом дне лежали несколько платьев, одинаково серых, похожих фасонов, различающихся только на ощупь — одно тонкое, другое более плотное. Женский свитер и брюки, нижнее белье — Мартин поморщился. Рядом с безликими темными тряпками дорогие шелковые чулки и кружевные черные комплекты выглядели издевательством.

Наконец, он нашел то, что искал. Блокнот, в котором рисовала Ника, когда Виктор вернулся домой. Мартин боялся, что она оставила его в городе, и что он ошибся. Но в блокноте действительно было что-то, что не должно было попадать в чужие руки.

Вздохнув, прекрасно понимая, что его руки как раз «чужие», Мартин открыл первую страницу.

Плотная, желтоватая нелинованная бумага была исчеркана частыми линиями — черными и красными, тонкими, толстыми, пунктирными. Он не знал, что это — какое-то упражнение, попытка попробовать новые карандаши или просто истерический хаос.

На следующей странице был эскиз картины, которая висела у Ники над кроватью — маяк и корабль, стремящийся к нему через шторм. Мартин перелистнул страницу, не приглядываясь — эту страницу ее жизни он и так знал.

На следующей странице — лицо Виктора. Мартин почувствовал, как что-то ледяное сжало горло — именно это лицо, только моложе и мягче, Мартин видел когда-то в зеркалах Ришиной комнаты. Но даже это не убедило его, что Виктор действительно влюбился. Несмотря на этот портрет, на то, что чувствовал сам Мартин, на все слова, что говорила ему Ника и сам Виктор, он не мог поверить, что человек, заставляющий девушку носить кружевное белье под платьями, похожими на тюремные робы, действительно влюблен.