Потом Виктор заметил эту зазубрину спустя девять лет, когда впервые бросил отцу вызов. Тогда он замахивался этим же ремнем, и даже один раз попал пряжкой по лицу. Но победа осталась за Виком, и на следующий день отец в отместку зарезал собаку.

Сейчас ремень лежал перед ним на столе, старый, с пятью разношенными отверстиями, показывающими, как постепенно полнел мужчина, который его носил.

«Вик…» — прошептал Мартин, чувствуя, как на лице Виктора медленно расползается блаженная улыбка, растягивающая губы словно судорогой.

— Бедный Йорик! Я знал его, Мартин, — печально сообщил Виктор, отворачиваясь и открывая один из шкафчиков. — Как ты думаешь, Александр представлял в земле столь же жалкое зрелище? — он достал коробку из темного дерева, запертую на замок. Снял самый маленький ключ со связки, повернул его в замке и открыл крышку.

Рядом с ремнем на стол с глухим стуком поставил бутылку скотча, стакан и что-то круглое, завернутое в черную бархатную тряпку.

«Совсем больной», — печально констатировал Мартин, глядя, как Виктор достает из тряпки бутафорский череп, расписанный ромашками.

— Тебе не нравится? Ты что, ждал папину башку? — расстроенно спросил он, наливая скотч. — Из одного стакана выпьем за возвращение, не против? Могу налить второй… или ты себе наколдуешь?

«Я не могу „наколдовать“ себе стакан. Вик, где…»

— Стой-стой-стой! Не торопись, мне нравится эта часть спектакля…

«Здесь должны были двигаться губы, которые я целовал не знаю сколько раз, — процитировал Мартин, продолжая разглядывать пустые глазницы. — Неудачная аллегория».

— Вечно ты все испортишь! — он раздраженно поставил опустевший стакан на стол. — Нет, у этого Йорика никогда ничего не шевелилось — мне его из местного театра сперли. Того самого.

«А цветочки кто нарисовал?» — через силу улыбнулся Мартин.

— Девочка одна, тоже из театра. Я просил, чтобы они как бы ненастоящие были, настоящие меня бесят. Скажи ведь — красиво?

«Очень. Умница, мальчик, на холодильник нельзя повесить, поэтому поставь на полочку, и я буду тобой гордиться, — ядовито выплюнул он. — Вик, хватит. Скажи мне, что произошло?»

— У нас был… тяжелый разговор с отцом, — признался он.

«Прекрасно».

Виктор закрыл глаза и Мартин почувствовал, как слегка помутненное алкоголем сознание захлестывает яркое, живое воспоминание.

Ничего подобного он еще не испытывал. Ему казалось, что все, что он видит, нарисовано художником в жесточайшем трипе. Впрочем, так оно и было — Виктор тогда явно принял больше двух таблеток мефедрона.

Цвета, формы, запахи — все было неестественным, не настоящим. Почти все окружающее пространство было залито мраком, и только кровь, на столе, полу, стенах и даже потолке казалось, светилась в темноте.

Мартину казалось, что у него есть всего три точки опоры, три якоря, потеряв которые он растворится в этом спертом теплом воздухе. Две точки — его ладони, мертвой хваткой сжавшие ремень. Он врезался в кожу жесткими, задубевшими краями, но Мартин продолжал тянуть его на себя. Третья точка располагалась где-то в левой ступне, которой он наступал на горло лежащему на полу человеку. На Мартине был один ботинок — правый, второй он снял, чтобы чувствовать, как жизнь утекает из изрезанного тела в такт сжатию петли ремня. Он смотрел отцу в глаза и что-то шипел, но Мартин не мог понять, что за слова произносит — они не имели никакого смысла, и может были и вовсе не словами, а вибрирующей, чистой ненавистью, вытекающей из горла.

И когда он заметил дымную паволоку, затягивающую глаза умирающего, он ослабил натяжение петли. Досчитал про себя до тридцати, и Мартин был уверен, что сверься он по часам — прошло бы ровно тридцать секунд, и ни секундой больше.

А потом снова затянул петлю.

— … какой все же славный котенок! — хохотала за его спиной Мари. — Зачем убил меня, глупый мальчишка, я бы тебя любила!

— Закрой пасть! — просипел он.

Мартин стоял в проеме, намертво сжав косяки, словно распятый на этом пограничье, и чувствовал, как тошнота ползет по груди и наполняет ледяной кашей горло.

Виктор, улыбаясь, вертел в руках разрисованный череп. А потом встал, открыл шкафчик под раковиной и достал еще одну такую же коробку. Открыл ее тем же ключом.

— Видишь, Мартин, я тебя не обманул. Вот бедный Йорик. А это — это мой отец. Обойдемся без фиалок.

Мартин молча смотрел на белоснежный вываренный череп, который Виктор сжимал в руках.