— Создает антураж, а если тебе что-то не нравится — вали отсюда! — раздался из-за полок раздраженный женский голос.

Виктору в первую секунду показалось, что он слышит Веру — словно ему снова восемь лет и он впервые пришел в школьную библиотеку. Воспоминание оказалось неприятным.

Воспоминания Мартина были еще неприятнее, потому что он сразу узнал голос.

У девушки, вышедшей из-за стеллажа, темные, завитые волосы стояли дыбом, а подведенные черным глаза смотрели с тяжелым презрением, быстро сменившимся узнаванием, потом — удивлением, а затем — ужасом.

— Какого ты здесь забыл?! — ошеломленно прошептала Рита, делая шаг назад, в тень стеллажа. — Ты разве не сидишь в своей развалине, замаливая грешки?!

— Богатейшая папина библиотека кончилась, — растерянно пробормотал он, пытаясь скрыть за язвительностью собственный страх. — Если бы не пожар мне бы, конечно, еще на десять лет хватило…

— Вик, а вот как бы ты на хрен ушел, а? — Рита взяла себя в руки и даже растянула в улыбке подкрашенные серым губы. — Нет, правда. Бери книжки, какие тебе там надо и иди, пожалуйста, отсюда. Или тебе еще надо кого-нибудь убить?

— Нет, я не… Если понадобится — справлюсь без тебя. А ты какого здесь делаешь? Кто тебя пустил книги продавать, ты же даже букварь до конца не дочитала!

Когда-то давно они играли в эту игру каждый день — танец взаимных выпадов и обмен презрительным фырканьем.

Оба были ершистыми и неуклюжими подростками, не заметившими, как вражда переросла в симпатию. И сейчас выпад Виктора был лишь данью этой старой, отгоревшей симпатии.

Мартин, сжав косяк, смотрел на Риту, пытаясь обрадоваться. Но не мог — все потонуло в темноте. Он помнил только, что когда-то был влюблен, но не мог даже вспомнить, что при этом испытывал.

— Я, чтоб ты знал, Маргарита, — фыркнула она. — Никогда бы не подумала, что роль в той проклятой пьеске мне чем-то пригодится.

— А это что, Бегемот? — презрительно скривился он, бросая быстрый взгляд на кота.

— Конечно. И не смей обижать котеечку, — Рита подхватила на руки довольно замурчавшего кота. Виктор почувствовал запах ее духов — все еще дешевая смесь ванили и розы, ничего не изменилось за годы.

— Как… — он хотел спросить «как ты живешь», но не смог. Неожиданное чувство вины сдавило горло. Перед Ритой, перед Мартином и почему-то перед Мари. — Как это… связано с пьесой?

— А ты не знаешь, ко-те-нок? — ядовито усмехнулась Рита. — Мы же теперь знамениты. Тебе что, не слали приглашения на интервью и не звали на работу в театр?

Виктор с трудом вспомнил, что парень, приглядывавший за домом, говорил ему о каких-то письмах, и что несколько раз приходили журналисты, но он, как было велено, отвечал из-за закрытой двери, что скорбит по отцу и не хочет никого видеть.

— Не помню, — соврал он.

— Наш город знаменит теперь двумя историями, — фыркнула Рита, подходя к прилавку. Пока Виктор разглядывал винтажный жакет, черную юбку до колен и черные стрелки на чулках, она легко перегнулась через прилавок и достала две книги в плотной пленочной обертке.

Он взял их, пытаясь разглядеть обложки под упаковкой.

— Надо снять, — усмехнувшись подсказала Рита и протянула ему канцелярский нож. — Или у тебя бритва в кармане, а? Может тебе вообще не стоит давать эту штуку, а то решишь вспомнить молодость…

— Кажется, ты ей тоже желала смерти, — огрызнулся он, разрезая неподатливую пленку.

— Конечно, желала. И я тут того, искуплением типа занимаюсь — ну знаешь, театр рядом, там пьеса идет… Я иногда туда хожу, — вдруг призналась она. — На спектакли. Виконта… плохо играют. Офелию хорошо, а вот Виконт… неправильный у всех. Он… не любит.

На первой обложке под репродукцией «Офелии» Вотерхауса желтыми буквами значилось: «Восемь венков для девяти Офелий».

— Почему восемь? — растерявшись, он выбрал самый глупый вопрос из всех, что пришли ему на ум.

— Так с одной бабы венок смыло, на берегу потом нашли в куче мусора. Я этот опус наизусть знаю. Режиссер твой, кстати, в тюрьме повесился, ты знал?

— Нет.

Злорадное удовлетворение оказалось поначалу неожиданно ярким — несколько секунд потребовалось Виктору, чтобы сообразить, что Мартин ощутил то же самое.

«Ты разве не должен строить осуждающие рожи и заламывать руки какой я плохой?» — не удержавшись, спросил он.

«У меня было на это достаточно времени», — спокойно ответил Мартин.

Виктор открыл последнюю, девятую главу. С глянцевой страницы широко открытыми глазами на него смотрела мертвая Мари. Она лежала на берегу, и мокрые волосы облепляли плечи, а венок съехал набок. Лицо у нее было растерянным и словно обиженным, несмотря на вырезанную улыбку. Она совсем не была похожа на памятник и на ту женщину, что приходила в школу. Если бы ее увидели среди подростков с таким выражением, наверняка бы решили, что это одна из школьниц, играющих в постановке. В кадр попал носок мужского ботинка, и это вернуло к реальности, словно пощечина — его не должно было быть на фотографии, как помады на салфетке, как лишних складок на рубашке, как…