Виктор только досадливо фыркнул. Тогда ему казалось, что он подумал обо всем — как сделать так, чтобы его не поймали, как сделать так, чтобы режиссера обвинили вместо него.

Но он совсем забыл о том, что истинная ее сущность останется за кулисами. Он сам выпустил на сцену идеальную жертву в светлом образе мученицы-Офелии. Тщательно загримировал ее, сделал костюм, написал пьесу, поставил свет и, конечно, подготовил лучшую сцену для лучшей ее роли.

— Ее забудут, — процедил он, касаясь кончиками пальцев афиши. — У людей короткая… память.

«Конечно, забудут», — миролюбиво поддакнул Мартин. Спокойно, как душевнобольному.

Виктор купил в кассе три билета и несколько секунд стоял, пытаясь понять, что же сделал не так.

— Ты один, — подсказала ему Ника, видимо, устав смотреть, как он непонимающе разглядывает билеты.

— Что?

— Мартину не нужен билет, — без улыбки сказала она.

— Действительно, — он спрятал билеты во внутренний карман. — Ну ничего, он все равно незримо с нами.

Он чувствовал, как душу наполняет неожиданное спокойствие. Недавняя злость отступила, оставив только благодушное миролюбие.

Даже сигарета, которую он закурил прямо у выхода под запрещающим знаком, перестала казаться такой отвратительной.

Мартин задумчиво наблюдал, как Виктор выходит на улицу и растерянно оглядывается. Прислушивался к его мыслям и настроению. Ворох ничего не значащих, пустых эмоций и размышлений — пить ли кофе, стоит ли сходить на мост, где убил Мари, надо ли вернуться и рассмотреть памятник, растерянность, сомнение, неопределенность, раздражение, шипящая вина, снова сомнения… Мартин заметил, как рефлекторно подрагивают пальцы Виктора с той стороны, где стояла Ника.

— Он хочет ее за руку взять, — лениво подсказала Мари. — Вернее, хочет, чтобы она его взяла, ну помнишь эту вашу девочку — теплые пальчики, глупая улыбочка…

— Что сделать, чтобы ты умолкла? — спросил Мартин, не отрывая взгляд от проема.

— Умолкла?! Котеночек, он меня убил! Я хочу посмотреть, как эта мышка будет стрелять в крестик у тебя на рубашке!

— Не на что смотреть, — ее слова растеклись в крови, словно яд и бросились в лицо обжигающей пульсацией. — Все быстро кончится, не успеешь разглядеть.

— Надо же, воображаемые люди умеют краснеть! Сам знаешь, как жестоко поступаешь, а? — прощебетала она. — Ну уж нет, я останусь здесь и обязательно брошу на эту сцену свой букетик фиалочек!

Мартин обернулся. Мари лежала на полу у кресла, изогнувшись и живописно разметав светлые пряди по паркету.

Она облизывалась — не призывно, скорее удовлетворенно, как кошка, только что задушившая птицу.

— Не нравлюсь? И что ты будешь делать? — она приподнялась на локте и растянула губы в отрепетированной усмешке. Мартин быстро обвел комнату взглядом, а потом, хмыкнув, снял ботинок и запустил ей в голову.

Он не стал следить, попал ли в цель. Раздался глухой стук и короткое ругательство.

Виктор в это время что-то для себя решил и сейчас направлялся на другую сторону улицы.

«Куда идешь?» — миролюбиво спросил Мартин.

— В книжный. Я с собой ничего не брал, а дома, кроме как смотреть на эту кислую рожу все равно заняться нечем, — он быстро кивнул на Нику.

Мартин, облегченно вздохнув, поднял руку, положил на колени и быстро перевязал платком.

— Глубоко режешь, — раздался голос Мари прямо над ухом. Она сидела у него за спиной, положив подбородок ему на плечо и быстро ощупывала руку от локтя до запястья. — Надорвешься. Так нельзя.

— Тебе какое дело? — тихо спросил он, пытаясь вырваться. Но Мари держала неожиданно цепко.

— Будешь по каждому его капризу от себя куски отрезать?! — вдруг прошипела она, сжав его плечо. В ее голосе не осталось никакой бархатной наигранной томности. — Так от тебя скоро ничего не останется. Сдохнешь в своем проеме и никого не спасешь, как всегда!

Мартин, быстро оглянувшись, схватил ее за руку и потащил из комнаты в беседку.

— Чего ты хочешь?! — прошипел он, захлопнув дверь. — Что тебе от меня надо?! Я тебя, черт возьми, не убивал, хоть в твоей смерти моей вины не меньше! Я не стану реагировать на твои подначки и краснеть от шуточек, и мне, чтоб тебя, не до игр в сострадание с дохлой…

— Но если ты умрешь, котеночек, я же останусь совсем одна! — Мари снова спряталась в капризную манерность.

— Что ты хочешь, Мари? — устало спросил он, не заметив, что впервые назвал ее по имени. — Ты мне мешаешь. Пока я с тобой разговариваю, он там может опять сбесился и кого-нибудь душит.