В конце концов, в той деревне, в том доме все сходили с ума.

Ника улыбнулась и молча взяла дневник. Села за стол и опустила глаза к страницам.

Лера поставила на стол чайник и три чашки — белые, правильной формы, без выпуклостей и вмятин.

— «Настаящея любовь, — начала Ника, — не может… а, не знает приград…»

— Может не вслух? — поморщился Виктор, чувствуя, как розовые буковки со страниц налипают на уши и впиваются в мозг. — Просто скажи, если там будет хоть что-то интересное.

— Слово «пративаистивствиный» достаточно интересное? — флегматично спросила Ника. Он решил доставить ей удовольствие и поморщился, не пытаясь сдерживаться.

И Ника, словно в благодарность, замолчала.

Лера растерянно чертила круги на скатерти вокруг чашки.

— Ксюша плохо учится, — пробормотала она. — Я пыталась с ней заниматься, но мне терпения не хватало, туго соображает… Вик, кому она понадобилась? Может, это правда кто-то из твоих клиентов?

— А откуда им знать про венок? — резонно заметил он. — Эта, — он кивнул в сторону спальни, — сказала хоть что-то полезное?

— Нет, — покачала головой Лера. — Они вообще с Ксюшей похожи, обе… не здесь. Я все думаю, может, они в каких-то своих мирах живут, где им хорошо, а здесь просто их тела сидят?..

«Видимо, это у вас семейное. Помнится, ты в детстве все норовил этим же заняться», — ядовито отозвался Мартин, успев подумать, что возраст плохо сказывается на характере.

— Ничего! — сообщила Ника, звонко захлопнув дневник. — До последней страницы — сплошные страдания с привкусом детской жвачки. Неразделенная любовь, попытки понять, чего она от тебя хочет и списки барахла, которое она бы купила, будь у нее деньги.

Ее слова отозвались легким зудом в висках, но он утих так быстро, что Виктор не успел сосредоточиться. Удерживать внимание становилось все труднее — напряжение постепенно отпускало, растворялось в сером кухонном свете, зато возвращалась боль в простуженной спине, а веки словно превратились в наждачку. Два часа сна в самолете напоминали камешек, брошенный в пропасть — не заполнить, даже не услышать, как он коснулся дна.

— Утром пойду в школу, — сказал он, удивившись абсурдности прозвучавших слов. — Спрошу, что там за история с котенком… Постели ей, — он указал на Нику, не поднимая на нее глаз, — где хочешь, только не в комнате… где мать. Хочешь — у себя, хочешь — на полу на кухне, только чтобы в моей спальне.

— Поссорились? — без малейшего интереса или сочувствия спросила Лера.

— Не сошлись во взглядах на интерьер. Спокойной ночи.

Он встал, и кухня вздрогнула, на миг потеряла очертания — пришлось схватиться за край стола чтобы не упасть.

Сквозь всколыхнувшийся в ушах шум Виктор смутно расслышал короткое ругательство Мартина и злой звон бьющегося фарфора. Когда он открыл глаза, на темном полу разметались брызгами белоснежные осколки чашки.

И почему-то это показалось правильным.

…

Сон был дурной и вязкий, забивающий нос и горло. В нем не было образов, людей или изуродованных сознанием воспоминаний, только постоянное чувство обреченности и тоски.

Мартин наблюдал за бредящим воспитанником, сидя в проеме. Манжета блестела свежей чернотой — он не выдержал, попытался сделать сон спокойным. Убеждал себя, что так нужно для спасения Оксаны, что выспавшимся Виктор не так опасен, но в глубине души знал, почему это сделал, заработав еще десяток седых волос.

Но ничего не вышло. Мартин не знал, почему на этот раз его жертвы оказалось недостаточно. Может, Мари была права, и кровь его — холодная и горькая — действительно теряла силу.

В спальне висели часы, черный круг с белыми рисками. Словно светлые обои просачивались в невидимые желобки, на которые по очереди указывали безжалостные стрелки.

И может их едва слышное назойливое тиканье не давало Виктору спать спокойно.

…

Когда Виктор проснулся, в комнате было темно и пахло сырым асфальтом и водой — шел дождь. Тополь, растущий за окном, касался стекла шуршащими ветвями — словно пустая сеть, дрожащая в черной воде.

Лера лежала на краю кровати, там, где обычно спала Ника, и смотрела ему прямо в глаза.

— Не спится? — хрипло спросил он. Она только покачала головой.

Несколько секунд они словно впервые разглядывали друг друга — в темноте терялись их различия, и Виктору казалось, что он смотрит на собственное лицо. Женское, но беспощадно схожее, как отражение.

— Мы ее потеряли, — прошептала Лера, разбив морок. — Нечестно, Вик. Не получилось семьи — сначала ты меня забыл, а теперь ее забрали… А ведь я и не старалась чтобы получилась.

— Я тебя никогда не забывал.