Эйфория отступала, и сознание отзывалось привычным раздражением. Хотелось выпить пару таблеток и несколько часов лежать не шевелясь — честная белизна потолка в честной белизне мыслей, то, что больше всего напоминало счастье.

Но ему нужен был Мартин. Он обещал помочь, а Виктор обещал найти сестру.

— Как она… пропала? — спросил он, рефлекторно похлопывая себя по колену. Он успел заметить, как Ника, усмехнувшись, выпрямляется и подходит к нему.

— Понятия не имею, — пожала плечами Лера. — Просто вернулась домой — ее нет, все шмотки на месте, мать рыдает. Спрашиваю ее, какого тут происходит, а она мне: «доченька-доченька»… Знаешь, по-моему у нее все-таки с мозгами не в порядке. Может папаша ее слишком сильно башкой бил?

— Вообще-то у меня было три коллекционные коробки со скотчем, — Виктор задумался. — Одна папина, другая… другая мне просто нужна, если хочешь — можно третью занять.

— Ага, хочу. Найди эту паскуду, которая тебя подставляет и его башку туда засунь, — посоветовала Лера. — Мама сходила в милицию, представляешь? И в школу. Помнишь, они названивали?

— И что в школе?

— Сказала — ее там мальчик какой-то обижал, я особо не слушала, только поняла, что какая-то чушь, — пожала плечами Лера.

«Врет. Мать врет — помнишь про котенка?» — тут же отозвался Мартин.

— Мальчик, говоришь, обижал? — Память услужливо вытолкнула на поверхность нужное воспоминание, словно пузырек воды — такое же легкое, незначительное и пустое. — А ты что-то про котенка говорила.

— Про котенка? — нахмурилась Лера. — В смысле как эта ваша «шарман, котяточки»?

— Нет, ты говорила, что социальный педагог тебе по телефону что-то про котенка говорила. Ты еще спрашивала, что плохого в том, что ребенок котенка в школу принес.

Они подошли к дому. Вот обшарпанная подъездная дверь в пятнах ржавчины и дрожащих тенях деревьев. Вот дверь квартиры — та самая, неумолимо-железная дверь, потерявшая всю власть.

— Да, точно! — наконец вспомнила Лера. — Сейчас у мамы спросим.

Виктор замер на пороге. Квартира была все такой же темной, пустой, стерильно чистой. В воздухе стояла привычная смесь выветрившихся запахов еды, Лериных духов, стирального порошка и средства для мытья стекол. И еще какой-то дешевый, маслянистый душок, что-то среднее между жженной древесиной и парфюмом.

— Что за вонь? — спросил он, переступая порог.

— Мама палочки жжет, — равнодушно ответила Лера, разуваясь. — На вокзале пучками покупает и каждый день их смолит. Видимо, успокаивается.

— Иди в комнату, разложи вещи, — не оборачиваясь, скомандовал он Нике, поставив сумку на коврик у двери. — Сумку в комнату не носи, вещи доставай здесь, закончишь — сумку выбросишь.

— Улики прячешь? — усмехнулась Лера.

— Нет, — просто ответил он, не вдаваясь в объяснения о том, что сумка стояла на траве и это было неправильно. У Леры и так было достаточно поводов для шуточек.

Из приоткрытой двери спальни в темный коридор проливались голубые блики. Виктор толкнул дверь и зашел в комнату.

Мать спала, завернувшись в одеяло с головой. Диван, на котором спала Оксана, стоял разложенным, сверху валялась мятая простыня и скрученное в комок одеяло.

— Нельзя было убрать? — тихо спросил он, стараясь не разбудить мать. Задавать ей вопросы расхотелось, как и находиться в этой комнате — запах благовоний был острым, почти физиологичным. Спертый воздух, бормочущий какую-то чушь телевизор, разбросанная одежда и чашки с засохшими пакетиками на полу и пустых книжных полках — все было нарочито неправильно, словно комната защищалась от него.

— Она не дала, — тихо ответила Лера, кивая на мать. Она подошла к столу и взяла розовый, усыпанный стразами блокнот. — Бери ее портфель, вон он валяется, и пошли отсюда.

На кухне было чисто. Если Лера и ела печенье, оставляя крошки на ламинате, то сейчас об этом ничто не напоминало.

«Открой дневник», — ворчливо напомнил Мартин, устав смотреть, как Виктор задумчиво разглядывает темный пол и светлые стены.

— Да, точно, — пробормотал он, открывая блокнот. Лера метнула на него ненавидящий взгляд — поняла, к кому он обращался. А потом отвернулась и достала из шкафчика банку с чаем.

Виктор посмотрел на плотные, белоснежные линованные листы, на пляшущие буквы разного размера, выведенные ядовито-розовой блестящей ручкой, и понял, что не может.

— Ника? — позвал он, и на этот раз в его голосе слышалась мольба о помощи, а не приказ. — Почитай этот… документ, — он картинно, двумя пальцами протянул ей блокнот, — и скажи мне, что там. Это… выше моих сил, — будто извиняясь, добавил он.

Ника успела переодеться и стянуть волосы в хвост. И почему-то от этого, — а может и от чего-то еще, — он больше не чувствовал отвращения или ненависти, когда смотрел на нее.