— Мне что делать, котенок? Подружку зачем с собой взял?

— Я хочу, чтобы ты позвонила тому мужчине в сером…

— Его зовут Николай Ровин, — раздраженно перебила она. — Ты не знаешь, как зовут человека, которого собрался убить?

— Я не стану его убивать. Я хочу, чтобы ты позвонила ему и сказала, что у тебя есть еще одна девушка из труппы, — с отвращением выдохнул он, пообещав себе забыть имя режиссера.

— А, вот как ты решил, — задумчиво сказала она. — Плохо придумал. Я ему позвоню, позову на помощь — тебя поймают и все будут знать, что ты — преступник. Она будет знать.

— Какое тебе дело…

Мари только улыбнулась и открыла дверь на кухню. Виктор только сейчас заметил, что у нее влажные волосы.

— Знаешь, какая у меня первая роль была? Ну серьезная, настоящая? Я ставила «Трехгрошовую» в университете и играла Полли Пичем, — она достала из шкафа три чашки. — А теперь кто-нибудь из вас, — она указала на Риту, — ну, например, вы, пусть скажет: «Когда же наконец придет твой корабль, Дженни?»

Она расставила чашки на столе и обиженно посмотрела на ошеломленно молчавшую Риту, а потом на Виктора, который завороженно следил за ее руками в кружевных перчатках застарелых шрамов.

— И вы спросите: «Что стрястись могло?» и воскликнете, лицо мое увидев: «Боже, как она смеется зло!» — пропела она, словно надеясь, что ей ответят.

— Очень мило, — ядовито ответил он, наконец опомнившись, и Мари захлопала в ладоши, чуть не выронив блюдце.

— Молодец! А теперь ты сказал, нужно звонить… тут недалеко, — она обернулась к Рите. — Ты можешь идти. Вот адрес, — она вырвала из лежавшего на столе блокнота страницу и быстро написала несколько слов. — Пей залпом, чай у него полное дерьмо, и возьми анальгин — когда в себя придешь — будет голова болеть. Не переживай, он всегда предохраняется, но там история на пару часов, все-таки он не молод…

— Закрой пасть, — попросил Виктор. Бритва лежала в рюкзаке, и казалось, жгла спину через несколько слоев ткани. Хотелось достать ее прямо сейчас, навсегда заглушив этот красивый хриплый голос.

— Знаешь, в чем между нами разница, котенок? — печально спросила она, погладив Риту по щеке, и Виктор с неприязнью заметил, что она не отшатнулась. — Я ее хотя бы жалею.

«Ты, дрянь, никого не жалеешь», — с ненавистью подумал он, наслаждаясь подступившей от невысказанной лжи тошнотой. Видел, что жалела.

Эта мысль горчила, рвалась из горла и рассыпала зуд от запястий до кончиков пальцев.

Мартин всегда учил видеть в людях хорошее — но что, если это «хорошее» было уродливее «плохого»?

Если она жалела Ришу, пока везла в город, жалела, глядя, как она подводит глаза ее карандашом и пьет чай дома у человека, которого зачем-то теперь зовут Николаем Ровиным — вина Мари становилась еще тяжелее. Виктор не мог объяснить себе этого чувства, этой ненависти, достигшей в этот момент такой силы, что она почти стала равнодушием, но знал, что это правильное чувство.

Мари несколько секунд смотрела ему в глаза, а потом торопливо отвернулась, закрыв лицо рукавом. Вышла в коридор, и подняла трубку старого телефона с медным диском.

— Добрый вечер… да, важно… да, прямо сейчас…

Рита сжала его запястье ледяными пальцами. Виктор вздрогнул от неожиданности — она уже не существовала, отстучала свой ритм, и ей давно было пора скрыться за кулисами.

— Все не так, как ты хотел, да? — прошептала она.

Он только кивнул, глядя на пушистый капюшон халата Мари и мокрые светлые пряди, исчеркавшие спину.

— … вульгарность — это внешнее… защитная реакция… чистенькая, славная…

— Я для него недостаточно хороша, — заметила Рита.

— Ничего, потерпит, — огрызнулся он, чувствуя, как зубы начинает ломить от подступающей желчи.

— Вик… Вик, посмотри на меня! — Рита встала перед ним и дернула за воротник, а потом беспомощно повторила: — Посмотри, а?..

Он заметил, как дрожат ее губы. Хотел сказать что-нибудь ободряющее, соврать или выбрать отрезвляющую грубость, но вдруг понял, о чем она просит.

«У тебя взгляд, как на старых иконах».

Она не его просила посмотреть. Не в нем нуждалась, и не ради любви к нему стояла сейчас на этой кухне и слушала циничный щебет Мари.

Виктор закрыл глаза и попытался вспомнить, что чувствовал Мартин, когда просил пощадить Мари. Эмоции, протянутые от горечи до ярости — в одном взгляде, в одном бессильном чувстве.

— Спасибо, — прошептала Рита, отпуская его. Во второй руке она сжимала таблетки, завернутые в листок с адресом.