«Отряхнется и пойдет домой, — подумал он. — Можно подумать, в первый раз. Про это Мартину и знать-то не обязательно».

— …говорила, что стоит поторопиться, — донесся сквозь пелену голос Мари.

— Что? — нехотя переспросил он. Если вначале сквозь ткань обжигала бритва, то сейчас проклятая карамелька словно превратилась в уголек.

— Я спрашивала у нее, было у вас что-нибудь или нет, — терпеливо повторила она. — Ей никак не удавалась Ложная Надежда… я ей сказала, что для этой роли нужен… особенный опыт. Но на самом деле я хотела, чтобы вы успели, пока…

— Спасибо, — ядовито улыбнулся он, наконец почувствовав, как вожделенная ненависть толкается в груди. — Если она тебе так нравилась — может, стоило отыграть твои проклятые «Дожди» и оставить нас в покое?

— Ну не настолько же, — слабо улыбнулась она, на миг превратившись в привычную Мари. — К тому же мы не можем импровизировать, а в моей пьесе все по-другому… Но ты увидишь, лапушка, сегодня ничего не закончится.

Виктор только сейчас заметил, что она рисует лицо Офелии — тень черепа на белоснежной коже.

— Слезы не рисуй, — бросил он. — Готова?

— Нет… Звонка еще не было, — умоляюще прошептала Мари.

Он молча достал из кармана заколки. Попытался вспомнить, зачем они были нужны. Так же молча встал и вышел на кухню, где на на самом краю стола, рядом с тремя фарфоровыми чашками, лежали белые, уже начавшие вянуть цветы.

«Она знает про Мартина? — растерянно подумал он. — Ах да. Рита. Эта… с черными волосами».

Он нервно усмехнулся и выбил по столу короткий ритм. Желтое пятно света на полу было размыто тонкой взвесью дыма, и Виктор наконец понял, куда делась ненависть, и что так путало его мысли — темная прокуренная духота.

Теперь хотелось просто уйти, без жестов, без прощаний, не оставив даже карамельку. Вернуться домой и лечь спать.

А еще — выпустить Мартина и попросить прощения.

Он бы простил. Понял. И все снова стало бы хорошо.

Желание было таким острым и болезненным, что Виктор даже подошел к двери и протянул руку к замку.

Незачем убивать Мари. Незачем убивать Мартина, и себя тоже убивать незачем.

Он опустил руку, вернулся на кухню и забрал цветы со стола. Перед тем, как вернуться в спальню, открыл окно, выпуская на улицу теплый ядовитый туман.

Мари накручивала волосы на плойку. С тихим шипением, одну за другой светлые влажные пряди.

— Ты зря это, — сказал Виктор, вытаскивая из упаковки пару заколок. — Все… смоет.

— Это неважно, — глухо ответила она.

Он встал за ее спиной, забрал плойку. Перебросил волосы ей на спину, растрепал несколько туго скрученных локонов.

— Сними перчатки, — вдруг попросила она. Виктор с удивлением посмотрел на руки — он успел забыть, что надел перчатки перед тем, как подняться. Тогда он соображал гораздо лучше и позаботился о том, чтобы не оставить отпечатков.

Подумав, он покачал головой и закрепил первый цветок над ее виском.

— Ну пожалуйста! — всхлипнула она, оборачиваясь. — Пожалуйста! Сам сказал — все смоет…

«Мартин бы снял, — мелькнула рыбкой в темноте сознания мысль, и сразу за ней следующая: — Мартин бы ее не мучил».

Он снял перчатку и убрал в карман. Стоило это сделать, Мари вцепилась в его запястье и прижалась щекой к ладони.

— У тебя холодные руки, — расстроенно прошептала она. — Ну что же ты, котенок… нет, не надевай! Оставь, пусть холодные…

— Ты можешь попробовать сбежать, как только мы выйдем из дома, — заметил он, прикалывая очередной цветок. — Не обязательно хватать меня за руки, как будто это последнее, что тебе осталось. Мы еще не пришли на мост.

— Могу, — кивнула она. — Не обязательно. Не пришли. Мне скоро выдадут диплом. Может Николай сможет меня устроить, он вообще-то очень мягкий человек, хоть тебе и трудно в это поверить… нет, вот этот сюда, иначе будет некрасиво… я поставлю еще одну «Чайку». И «Федру», со стихами Цветаевой… и «Трамвай „Желание“» Теннесси! И «Макбет», сначала Шекспира, а потом — Ионеско…

В ее глазах, где-то под помутневшим зеленым стеклом все отчетливее становился блеск будущих софитов. Она говорила, рисуя в воздухе фигуры — совсем как Мартин когда-то, и Виктор вдруг подумал, что Мари тоже умеет наполнять образами темноту.

И режиссировать собственную смерть.

Это тоже казалось правильным.

— Я вернусь домой, — сказал он, перебрасывая ее прядь так, чтобы закрыть заколку. — Заберу аттестат и уеду. Поступлю в медицинский колледж, помирюсь с Мартином. Уеду к морю, как он хотел, и Риша будет по вечерам выступать в местом театре — в темном зале, где ряды сидений начинаются почти у самой сцены.