После того, как Астрид несколько дней промучилась в этих громоздких платьях, Эльфледа принесла ей одно из богатых платьев из тонкого шелка. Оно было еще хуже. Оно сжимало ее грудь и живот и сковывало руки. Если бы ей пришлось сражаться, то пришлось бы просто разорвать это платье и пойти в битву голой.

Так что она носила грубо пошитые платья простых оттенков коричневого и голубого, заплетала волосы в косы и укладывала их так, чтобы не привлекать к ним внимания. Леофрик сказал, что в таком виде ее можно показывать другим людям.

Не то чтобы она хотела, чтобы показывали кому-то из этих людей. Они все таращились на нее, когда она проходила мимо. И они шептались. В своих кожаных доспехах она вряд ли обратила бы на это внимание, но в этой странной, неудобной одежде, без топора или щита в руках, она все слышала и видела. Даже если понимала только отдельные слова.

Астрид знала, что значат этот шепот и эти взгляды.

Эти люди видели в ней прирученного зверя. И они видели в Леофрике того, кто приручил ее. Ее хозяина.

Возможно, он приручил ее — или черное место приручило, и Леофрик просто получил то, что осталось от нее после. Астрид больше не знала, кто она. Кем она была, откуда пришла — все это теперь было для нее потеряно. Этот мир прятал своих женщин и делал их беспомощными. Здесь не было Дев-защитниц, и она была здесь ничем.

В этом мире не было места для таких, как она, но ей больше некуда было идти.

Вот почему она оставалась в своей комнате, когда Леофрика не было рядом, хотя и больше не была под охраной. Ей некуда было идти, она ничего не понимала.

Каждый день, когда приходил Леофрик, чтобы увести ее из комнаты в свой мир, она, прямая и решительная, шла через замок, сад и, наконец, выходила в лес. Только тогда, когда они снова оставались одни, и она оказывалась в мире, который понимала, — деревья, земля и небо, которые, как она почти верила, могли быть ее домом, — Астрид смогла избавиться от ощущения потерянности.

В лесу, наедине с Леофриком, ей становилось чуть легче.

Она доверяла ему. Голос в ее голове говорил не верить, уверял, что здесь есть подвох, но Леофрик был единственным, кому она, как ей казалось, могла доверять. Даже без слов он, казалось, знал, что ей нужно, и даже без слов Астрид верила, что понимает его намерения.

Он отдал себя ей. Полностью, в ту первую ночь. А потом, когда его лицо и шея распухли, а тело побагровело от ударов, которые она на него обрушила, он обращался с ней как с возлюбленной. С тех пор он всегда обращался с ней как с возлюбленной, и не только в постели. Он прикасался к ней, как к возлюбленной, даже взял ее за руку, когда они шли по саду — и, судя по реакции людей вокруг, это был настоящий скандал.

У Астрид никогда прежде не было таких отношений, ни с одним мужчиной. Она никогда прежде не испытывала таких чувств.

Она велела себе быть осторожной, помнить, что именно король, отец Леофрика, посадил ее в черное место, а возможно, и сам Леофрик. Она попыталась заставить себя вспомнить глубокое отчаяние, которое испытала, невыносимую боль, которую перенесла, и напомнить себе, что нежные чувства к тому, кто вернул ее к свету, не означают любви.

И все же она думала, что чувствует любовь. Она чувствовала это в его прикосновениях, в его взгляде, в его голосе, и ее сердце отвечало тем же. Это была любовь — или безумие. Астрид никогда раньше не испытывала ни того, ни другого.

Но каждый раз, когда он входил в комнату и улыбался ей, ее разум успокаивался, а сердце и тело радовались. С каждым мгновением, проведенным с ним, она чувствовала себя спокойнее.

Астрид не знала, кто она такая, кем может стать и будет ли у нее вообще такая возможность, но она знала, что Леофрик важен для нее, и верила, что и она тоже важна для него.

Возможно, однажды окажется, что ей этого достаточно. Возможно, она сможет найти себя в его глазах.

Возможно, она сможет принять это место и эту одежду, и руки, в которых больше не будет оружия.

— oOo~

Когда Оди убирала утренний поднос, вошла Эльфледа с дневным платьем. С тех пор как Астрид согласилась носить эту одежду, старуха каждый день приносила что-нибудь новое, а каждую ночь давала Астрид еще и чистое и легкое спальное платье.

Астрид нравились эти женщины, старая и молодая. Они выполняли свою работу и ничего не спрашивали, и обращались с ней как с человеком, а не как с диковинным зверем.

Они были пока единственными людьми, кроме Леофрика, с кем она могла попытаться поговорить. Их манера говорить сильно отличалась от манеры Леофрика, более грубоватая и резкая, как разница в говоре Карлсы и Гетланда. Слова были те же самые, но звучали они иначе. Казалось, она учит не один язык, а сразу два.