— Собирайтесь, возьмите все необходимое, сюда вы вернетесь не скоро, заявил он, когда я закончил.

Сев в ожидавшую «Волгу», подъехали к дому Нади, и, велев ждать, он зашел в подъезд. В молчании просидели с водителем, ожидая Жукова, пока он не вернулся с объемистой сумкой в руке, рядом шла взволнованная Надя. Она села рядом и встревоженно посмотрела на меня.

— Ничего не бойся, все будет хорошо, — сказал я, и, обняв, притянул ее к себе.

Она посмотрела на меня лучистыми глазами и доверчиво прильнула, прижав мою ладонь к себе. «Господи, только бы уберечь ее», думал я всю дорогу, прижимая к себе свое сокровище, «должно же человеку хоть немного счастья достаться». Так мало времени прошло после Крита, что я продолжал чувствовать Надю, как будто и не терял ее, ведь лицо, тело, запах – все было ее, неважно, где, неважно, когда. Водитель через зеркало одобрительно посматривал на нас, и Жуков, почувствовав момент, деликатно молчал.

На Лубянке Жуков привел нас в комнату, обшитую деревянными панелями и, забрав диктофон, ушел. Надя ни о чем не спрашивала, полностью доверясь мне, только заинтересованно осматривалась по сторонам, впервые попав в грозное учреждение. Через час Жуков вернулся с седым мужчиной лет пятидесяти, который сразу спросил:

— Кто-нибудь, кроме вас, знает о том, что здесь записано?

— Нет, но я все расскажу ей, — кивнул я на Надю.

— Не возражаю. Вы сможете вспомнить фамилии политических деятелей или выдающихся людей там, где вы побывали?

— Только тех, что на слуху – политикой не интересовался, да и времени на это не было.

— Сейчас вас отвезут в другое место, там составьте, список этих людей с вашими оценками с точки зрения их вреда или полезности для страны в будущем. Не беспокойтесь, никто их арестовывать не будет. Опишите их личностные и деловые качества. Не торопитесь, взвесьте все как следует: возможно, ваши слова в корне изменят их судьбу. Ни с кем, кроме Владимира Ивановича, об этом не говорите, ему вы можете доверять полностью. Возможно, к вам появятся новые вопросы, все, что вы напишете, передавайте ему лично в руки.

Не понимаю, почему мне поверили, я ведь ничем не мог подтвердить сказанное, в то же время, КГБ – не та организация, которая легко верит словам. Может, Фрэнк раскололся? Я бы и сам хотел узнать то, что знает он. Надо будет спросить у Жукова.

Нас вывезли в Красково и поселили на ведомственной даче с огромной территорией. Кроме нас там постоянно были два охранника в штатском, мужчина, следивший за домом и две женщины, ведшие хозяйство. Дача большая: холл, столовая, санузлы с импортной техникой, много пустых комнат. Нам достались две соседние спальни на втором этаже.

Добрались поздно, в первом часу ночи. Наверняка во всех комнатах установлена прослушка, поэтому разговор с Надей я отложил до утра. Приняли душ и легли спать, но я долго не мог уснуть, в мыслях переживая завтрашний разговор. Меня терзал страх, что Надя отвергнет меня, узнав, что я не тот Алексей, которого она любит.

Утром после завтрака я вывел Надю в парк и все рассказал. Там, где речь шла о ней, я говорил «ты», а не «она», подчеркивая, что в каждой ее новой ипостаси открывал ее с новой стороны, и всегда любил ее, стоящую сейчас передо мной. Надя изумленно слушала меня, то хмурясь, то улыбаясь. Наконец, виновато взглянув на нее, я закончил рассказ:

— Теперь ты можешь возненавидеть меня – я не тот Алексей, которого ты знаешь.

Затаив дыхание, я ждал ответа, готовый к самому плохому исходу для себя, даже такому кошмарному, как в Заречном. Надя улыбнулась:

— Я уже сама догадалась. Ты третий месяц снишься мне. Во сне мы любим друг друга, но в жизни я вижу тебя совсем другим: сухим, черствым, постоянно пьяным. Только в последние дни я узнала в тебе того, другого, которого видела во сне.

Невозможно передать словами то ликование, что испытал я, услышав ее слова. Я поднял ее на руки и закружил, пьянея от восторга. Обняв за шею, Надя прижимала меня к себе и смеялась звонким колокольчиком. Осторожно опустив ее на землю, я впервые поцеловал ее в мягкие нежные губы. До обеда я ни на минуту не отпускал ее от себя, гуляя по парку или целуясь, сидя на лавочке в беседке.

После обеда я сел за список, вспоминая наиболее примечательные личности в тех реальностях, в которых побывал. Сзади подошла Надя и, прижавшись к спине, обняла меня, заглянув через плечо в то, что я пишу.

— Леша, ты не думал, что сейчас решаешь чью-то судьбу? Ведь здесь эти люди не совершили ничего. Ни хорошего, ни плохого. Может быть, в других обстоятельствах их судьба сложилась бы совершенно по-другому. А ты росчерком пера меняешь их судьбу за то, чего они никогда не совершали.

— Надя, я же не под расстрел их подвожу, здесь есть правосудие, никто сажать невиновного не будет. Но если у человека гнилое нутро, оно проявит себя обязательно раньше или позже. И вот еще что: сколько организаторских талантов было зарыто, потому что обстоятельства не дали им проявить себя. Пусть попробуют. Не получится – уволят, не беда.

Перед ужином пришел Жуков, и, прочитав листки, завел разговор.

— Алексей Владимирович, я сейчас опишу вам то, что сейчас происходит в нашем обществе, а вы ответьте мне, что бы вы сделали теперь на нашем месте. Настало время, когда все, снизу до верху, стали понимать, что все резервы социалистической системы исчерпаны. На каждый вложенный в экономику рубль мы получаем одну копейку отдачи. Еще немного, и вкладывать в экономику станет убыточно.

— Это тупик. — кивнул я.

— Крайне низкая производительность труда, — продолжил он, — ведет к столь же низкому уровню жизни. Отсталые технологии в промышленности и сельском хозяйстве. Постоянно низкие урожаи вынуждают нас закупать зерно за границей, и дешевеющая нефть перестала покрывать эти расходы. Новые технологии нам никто не продает даже за золото – предлагают одно старье. В социалистических странах и союзных республиках идет брожение. В Российской Федерации мы пока удерживаем положение, но и это на пределе.