Кивнув головой в знак согласия, чукча молча спрятал трубку.

В сенцы яранги вошли доктор и Татьяна Николаевна. Модест Леонидович взял свой чемоданчик, опустился на колени и неуклюже, как медведь, на четвереньках полез в полог, где лежал больной. За ним полезла и Татьяна Николаевна.

– Ай-ай-ай! Сколько народу! Ульвургын, что же ты, батенька мой, делаешь? Ведь воздуха не хватает здесь даже для здорового человека. Неужели ты не знаешь?

– Знаю, знаю, доктор, - тихо проговорил старик.
– Только стыдно мне сказать людям, чтобы они не приходили сюда.

– Ну, друзья мои, надо уйти отсюда. Постойте в сенцах, - сказал доктор.

Чукчи молча один за другим полезли из полога. И когда здесь стало просторней, старик увидел русских. Глаза его загорелись.

– Я знал, что они приедут, - тихо сказал он Ульвургыну.

– И Таня-кай вот, - показал рукой Ульвургын.

Старик перевел взгляд на нее. В полог влезли приехавшие ученики.

– Что такое, Тает-Хема? Ведь ты занимаешься у меня в кружке: должна знать, как дорог для больного воздух.

– Доктор, мы только покажемся Тнаыргыну и уйдем.

Старик заметил всех, и видно было по его лицу, как он повеселел.

Модест Леонидович ползал на коленях по шкурам и тихо, почти про себя, ворчал.

– Татьяна Николаевна, откройте меховой занавес. Впустите сюда струю чистого воздуха.

Покопавшись в чемоданчике, он неуклюже подполз к больному. Он сел рядом со стариком и взял его руку, определяя пульс.

– Упадок сердечной деятельности. Надо впрыскивание сделать.

Солнце поднялось высоко. Лучи его нагревали темные шатры яранг. Глупые щенки бегали по стойбищу и отнимали друг у друга кусочек оленьей шкуры. Они резвились, отворачиваясь от ослепительного солнца.

Вокруг яранги - огромная толпа. Она закрыла собой нарту, на которой заботливо уложен старик Тнаыргын. По небу тянутся прозрачные перистые облака. Они плывут в том направлении, куда сейчас тронется нарта с больным стариком, стариком, который летал поверху.

И только один шаман стоит вдали, около своей яранги, косо посматривая на толпу, не решаясь подойти к ней. Он бессилен, и от злобы перекосился его рот...

* * *

Палата блестит белизной. Сколько здесь взмахов сделал доктор малярной кистью! Но зато как приятно ему самому войти сюда!

Через большое окно солнце бросает столько света, хоть дымчатые очки надевай. А воздуху не меньше, чем в тундре.

На чистой кровати лежит Тнаыргын. Он смотрит на будильник и прислушивается к тиканью его. Старик улыбается и думает:

"Тоже как живой. А если что-нибудь отвинтить у него, то перестанет жить. Наверно, и у него сердце есть, железное сердце".

Открывается дверь, в нее просовывается голова. Человек улыбается во всю ширину рта, кивает головой.

Тнаыргын вытащил руку из-под одеяла и поманил пальцами:

– Иди, иди, Ктуге, сюда. А то я лежу здесь один и думаю: может, я умер? Может, началась моя другая жизнь?

Дверь открывается шире, и Ктуге, стуча деревянными костылями, переступает единственной ногой. Он опускается на табуретку, костыль поднимает кверху и говорит:

– Вот видишь, Тнаыргын, какая нога? Не нога, а весло. Обтянуть вот здесь брезентом - будет похожа на весло, - и он невесело засмеялся.

– Что поделаешь! Вот если бы он тебе голову разломал, голову из дерева не сделаешь, и сердца из дерева не сделаешь.

– Доктор говорил, что если бы не отрезать ногу, то я умер бы.

– Пожалуй, правильно он сказал. Я много знал людей, которые умирали от ран.

– Потом мне доктор сказал, что когда он поедет на Большую Землю, возьмет меня с собой и там мне сделают из кожи почти настоящую ногу. На нее можно будет надевать торбаза и штаны. Она будет сгибаться и ходить.

– Ко-о! Не знаю...
– уклонился Тнаыргын от выражения своего мнения по этому вопросу.

– Тнаыргын, он, этот русский доктор, наверно, много знает. Он по-настоящему спасает от смерти. Как ты думаешь?

– Я думаю - это правда!

В палату вошел Модест Леонидович.

– Ну как, Ктуге, прыгаешь?
– добродушно усмехнувшись, спросил он.

– Хорошо прыгает он, - ответил за него Тнаыргын.

– А мы как себя чувствуем, старик? Руку!

Модест Леонидович смотрел в сторону и щупал пульс старика. Тнаыргын уставился в лицо доктора, не сводя с него глаз.

– Да, - сказал доктор, - а сердце пошаливает. Старое сердце, оно всегда похуже молодого, верно?..

– И олень старый побежит-побежит немного и язык высунет. Скорей тогда надо его колоть, а то пропадет, - сказал старик.