Последний ни за что не хотел будить управителя дома и сообщить ему, что солдат из когорт Марка Валерия Мессалы Нигера армия консула Лукулла, просит допустить его к Валерии, чтобы передать ей от ее двоюродного брата чрезвычайно важные известия.

Кое-как Спартаку удалось уломать привратника, но после короткого разговора с домоуправителем он убедился, что старый домоуправитель оказался еще упрямее привратника.

Домоуправитель не сдавался ни на какие доводы Спартака и наотрез отказался разбудить так рано свою госпожу.

— Ну, хорошо, — сказал, наконец, Спартак, решившийся прибегнуть к хитрости, чтобы добиться своего, — ну хорошо, добрый человек, ты разбираешь написанное по-гречески?

— Я не знаю греческих букв, хотя бы уже потому, что довольно плохо разбираю латинские, и потому, что…

— Но, может быть, в этой вилле найдется хоть один раб-грек, знающий греческий язык, или кто-либо другой, кто мог бы прочесть рекомендательное письмо, с которым трибун Мессала направил меня к своей двоюродной сестре?

Он с тревогой ожидал ответа домоуправителя и делал вид, что ищет под латами пергамент. Если бы в вилле нашелся раб, умеющий читать по-гречески, он тотчас же сказал бы, что потерял письмо.

Но домоуправитель глубоко вздохнул и, покачивая головой, с горькой улыбкой ответил:

— Все рабы сбежали с этой виллы — греки и не греки — в лагерь гладиатора…

И тут, понизив голос, прибавил с глубоким презрением:

— Подлого гладиатора, гнусного и проклятого.., да испепелит его всевышний Юпитер!

В первую минуту Спартаком овладел гнев, и хотя говоривший был старик, он почувствовал искушение его ударить. Но, поборов это искушение, он спросил домоуправителя виллы Валерии.

— А почему ты понизил голос, ругая гладиатора?

— Почему… — ответил в смущении домоуправитель, — потому, что Спартак принадлежал раньше семье Валерии и ее мужу, великому Сулле, он был ланистой их гладиаторов., и Валерия, моя превосходная госпожа, — пусть боги покровительствуют и пошлют ей радость на долгие годы — имеет слабость считать этого Спартака великим человеком.., и решительно не хочет, чтобы о нем худо говорили…

— О преступнейшая женщина!.. — сказал Спартак иронически.

— Эй ты, солдат! — воскликнул домоуправитель, отступив на два шага и измеряя своего собеседника с головы до ног хмурым взглядом, — кажется, ты осмеливаешься говорить дерзости о моей высокоуважаемой госпоже!

— Вот тебе на!.. Я совсем и не хочу ругать ее, но раз она, благородная римская матрона, на стороне гладиатора…

— Это верно.., я тебе сказал… Это ее слабость…

— А, понимаю! Но если ты, раб, не желаешь считать эту слабость достойной порицания, то надеюсь, что я, свободный, могу находить ее такой.

— Но ведь виноват во всем Спартак!

— Да, конечно, клянусь скипетром Плутона!.. Я это тоже говорил — во всем вина Спартака. Позволить внушить к себе симпатию добродетельной магроны…

— Он — гнуснейший гладиатор!

— А что тебе худого сделал Спартак? За что ты его так ненавидишь?

— Что он сделал мне худого? Ты спрашиваешь, что он сделал мне худого?

— Я тебя спрашиваю об этом, потому что этот мошенник, насколько я слышал, объявляет свободу рабам, а ты ведь тоже раб и, казалось бы, должен по справедливости сочувствовать ему.

И, не дав времени домоуправителю ответить, он тут же прибавил:

— Если только ты не притворяешься…

— Я притворяюсь… Я притворяюсь!.. О, пусть Минос будет милосерд к тебе в день суда!.. И с чего ты взял, что я притворяюсь?.. Своей безумной затеей этот грязный Спартак сделал меня самым несчастным человеком. Хотя я раб, но, имея при себе своих двух сыновей, я был самым счастливым из людей… Двух прекраснейших юношей! Если бы ты их видел! Если бы ты их знал! Они были близнецы, с изволения богов, красавцы и похожи друг на друга, как Кастор и Поллукс…

— Ну хорошо Что же случилось с ними?..

— Они ушли в лагерь гладиатора, и уже три месяца у меня нет от них вестей… И кто знает, живы ли они?.. Да, кто знает. О великий Сатурн, покровитель Самниума, не допусти, чтобы они были убиты, мои дорогие, мои ненаглядные, мои любимые сынки!

И старик разразился безудержными рыданиями, поразившими и растрогавшими Спартака.

После минутного молчания фракиец сказал домоуправителю:

— Значит, ты думаешь, что Спартак поступил дурно, желая свободы для рабов? Ты думаешь, что плохо сделали твои сыновья, уйдя к нему?