Сперва он отдавался целиком этим сладостным ощущениям, не стараясь разгадать их характер и источник, давал убаюкивать себя опьянявшей его таинственной гармонии, не понимал и не старался понимать, что происходило в его душе.

С того дня как Спартак отправился в Самниум, молодому гладиатору часто случалось находиться в палатке вождя возле Мирцы, причем он не знал, как и для чего он приходил туда; часто случалось, что он как бы в беспамятстве оказывался посреди поля в нескольких милях от лагеря, не имея возможности объяснить себе, как он попал туда и о чем он думал, пока шел.

Мирца, сперва не замечавшая частых посещений Арторикса, всегда охотно беседовала с ним, нежно отдаваясь искренней дружбе. Но с течением времени и в ее поведении появились странности: она то краснела, то внезапно бледнела, обнаруживала волнение, задумчивость и стеснение.

Тогда юноша принялся внимательно исследовать свою душу и понял, что он отчаянно влюблен в сестру Спартака.

И он решил, что причина этого поведения девушки, столь же странного, как и его собственное, — ее презрение к нему; он не подумал, что и Мирца, подобно ему, могла пройти через все волнения страсти. Арторикс не смел льстить себя надеждой, что девушка питает к нему любовь, равную той, которую он испытывает к ней, и вовсе не предполагал, что ее смущение имеет тот же источник, что и его собственное.

Таким образом, оба юных существа обрекли себя на жизнь, полную тайных страданий и постоянной тревоги. Они (ткались избегать друг друга, желая быть вместе; принуждая себя не видеться часто, встречались, а встречаясь, хотели говорить, но молчали; убежденные в том, что надо расстаться, — стояли без движения, с потупленными взорами, лишь по временам тайком поглядывая друг на друга, словно считая это преступлением.

Поэтому Арторикс с радостью воспользовался вестью о новой победе Спартака, чтобы пойти к палатке фракийца. Он говорил самому себе, что более законного основания пойти к девушке не может быть, и старался убедить себя в том, что из-за глупой щепетильности не сообщить Мирце столь радостную весть было бы не только ребячеством, но прямо дурным поступком.

И он побежал к девушке, с сердцем, трепетавшим радостью и надеждой, с твердым решением победить то волнение. Ту странную робость, которые сковывали его, когда он бывал с нею. Он решил поговорить с ней откровенно и смело, как подобает мужчине и воину, открыть ей всю свою душу, так как, — думал он, приближаясь к палатке Спартака, — это странное положение вещей должно же когда-нибудь кончиться.

Но когда Арторикс очутился возле Мирцы, все его прекрасные намерения рассеялись как дым, и он стоял перед ней, как мальчик, пойманный на месте преступления учителем; поток красноречия, который должен был излиться из его уст сразу иссяк; и ему удалось произнести лишь несколько бессвязных и отрывистых слов, в которых не было ни капли здравого смысла.

Пламенный румянец выступил на лице девушки, и после небольшого колебания она сказала Арториксу слегка дрожащим голосом, силясь придать ему твердость:

— Послушай, Арторикс, ну разве так рассказывают сестре о геройских подвигах брата?

При этом упреке юноша покраснел и, черпая в нем мужество, недостававшее ему вначале, подробно рассказал девушке обо всем, что сообщили курьеры о сражении при Аквинуме, — А Спартак не ранен? — спросила Мирца, с тревогой следя за рассказом гладиатора. — Правда, не ранен?.. Верно, что с ним ничего не случилось?..

— Да нет! Как всегда, он вышел невредимым из всех опасностей.

— Ах, именно его мужество, которым он мог бы померяться с богами, — воскликнула слабым голосом Мирца, — и заставляет меня дрожать за него каждый час, каждую минуту.

— Не бойся, благородная девушка: пока у Спартака в руке меч, нет оружия, которое нашло бы дорогу к его груди.

— О, я верю, — сказала, вздыхая, девушка, — что он непобедим, как Аякс, но знаю, что он не неуязвим, как Ахиллес.

— Высшие боги, покровительствующие нашему справедливому делу, охранят драгоценную жизнь нашего вождя.

Тут оба замолчали.

Арторикс смотрел влюбленными глазами на белокурую девушку с тонкими чертами лица и изящной фигурой.

Мирца, устремившая взгляд в землю, не видела, но чувствовала на себе взоры юноши, и этот пылающий влюбленный взгляд одновременно доставлял ей удовольствие, беспокойство и смущение.

Молчание длилось с минуту, но показалось девушке целым веком; она в конце концов очнулась и, решительно подняв глаза на Арторикса, сказала:

— Ты сегодня не выведешь свой легион в поле для обучения?

— О Мирца, тебе так неприятно мое присутствие? — воскликнул юноша, опечаленный этим вопросом.

— Нет, Арторикс, вовсе нет, — возразила с необдуманной пылкостью девушка и, тотчас же остановившись и покраснев, как пурпур, прибавила, заикаясь:

— Дело в том.., так как ты.., обычно так строго относишься к своим обязанностям…

— Чтобы отпраздновать победу Спартака, Крикс дал сегодня полный отдых легионам.

На этом их беседа снова прекратилась.

Наконец Мирца сделала решительное движение, чтобы вернуться в палатку, и сказала, не глядя на гладиатора: