На нем была кольчуга из мелких серебряных колечек, плотно облегавшая плечи и тонкую талию, и спускавшаяся почти до колен. На талии она была стянута кожаным пояском, отделанным серебром и осыпанным золотыми гвоздиками. Ноги были защищены стальными поножами, завязанными позади икр кожаными ремешками; правая рука была покрыта нарукавником, тоже стальным, на левой висел маленький бронзовый щит, круглый и легкий, на выпуклой поверхности которого были вычеканены рельефные фигуры и узоры изумительной работы. С правого плеча спускалась на левый бок, вместо перевязи, длинная и прочная золотая цепь, к которой был привешен небольшой легкий меч. Маленький серебряный шлем, на задней стороне которого вместо нашлемника подымалась золотая змейка, покрывал голову мальчика, а из-под шлема пробивались локоны тончайших рыжих волос, обрамлявшие прелестное лицо, совершенно детское и белоснежное, как алебастр. Большие миндалевидные глаза цвета морской воды ярко блестели и придавали этому наивному и женственному личику выражение смелости и решительности, мало соответствовавшие нежному телосложению мальчика.

Спартак сперва посмотрел на него с удивлением, потом взглянул на аекана, вызвавшего его из палатки, как бы спрашивая его, — тот ли это воин, который желал говорить с ним, и, увидев, что декан движением головы дал утвердительный ответ, двинулся к мальчику и спросил с изумлением:

— Так это ты хотел меня видеть?.. Кто ты?.. Что тебе нужно? Лицо мальчика внезапно покрылось румянцем, затем почти моментально побледнело, и после минутного колебания мальчик твердо ответил:

— Да, я, Спартак, я.

Затем, немного помолчав, добавил:

— Ты меня не узнаешь?

Спартак стоял, вглядываясь в эти прелестные и нежные черты, как бы ища в своей памяти какое-нибудь старое воспоминание, какой-нибудь отдаленный намек, затем ответил, смотря в упор на своего собеседника:

— В самом деле.., мне кажется… Я тебя видел.., но где?.. Когда?..

За словами гладиатора снова последовало молчание. Он первый нарушил его, спросив мальчика:

— Ты римлянин?

Мальчик покачал головой и, улыбнувшись, сказал:

— Твоя память не так сильна, как твоя рука, доблестный Спартак! При этой улыбке, при этих словах как будто молния осветила память фракийца.

— Может ли это быть?.. Клянусь Юпитером! Это ты, Эвтибида?

— Да, я Эвтибида, — ответил мальчик, вернее, девушка, так как перед Спартаком действительно стояла гречанка-куртизанка. — Разве я не была рабыней? Не видела, как дорогих мне людей сделали рабами? Разве я не лишилась отечества? Не была, благодаря распутству римлян, доведена до положения презренной куртизанки?

Эти слова девушка произносила со сдержанным гневом.

— Я понимаю тебя.., понимаю… — печально и задумчиво проговорил Спартак, так как в этот момент он вспомнил, вероятно, о своей сестре.

И на мгновенье он замолчал, а потом, подняв голову, с глубоким и скорбным вздохом прибавил:

— Ты слабая женщина, привыкшая к удобствам, к удовольствиям изнеженной жизни… Что ты умеешь делать? Что ты хочешь здесь делать?

— Ах! — воскликнула она в гневном порыве, которого нельзя было предвидеть у этой слабой девушки. — Пусть Аполлон Дельфийский просвети! его разум!.. Он ничего не понимает!.. Ax!.. Клянусь фуриями-мстительницами!.. Я говорю тебе, что я хочу отомстить за моего отца, за моих братьев, за мою порабощенную родину, за мою юность, загубленную разнузданными страстями наших угнетателей, за мою честь, затоптанную в грязь, за мою жизнь, осужденную на вечный позор, и ты меня спрашиваешь, что я могу делать в этом лагере?

Лицо девушки приняло такое выражение, ее прекрасные глаза, ставшие страшными, пылали таким гневом, что перед этой дикой энергией Спартак почувствовал себя потрясенным и почти растроганным. Протягивая гречанке руку, он сказал:

— Пусть так! Оставайся в лагере, участвуй в наших походах, если можешь долго ходить, сражайся вместе с нами, если умеешь сражаться…

— Я думаю, я могу.., все, чего я хочу, — возразила, нахмурив лоб и брови, с очень решительным видом девушка, схватив и судорожно пожав протянутую ей Спартаком руку.

Но это прикосновение как будто в один миг отняло у нее всю энергию и мужскую силу; она задрожала всем телом, побледнела как смерть, почувствовала, что у нее подгибаются колени, и едва не упала в обморок. Фракиец левой рукой схватил ее за другую руку и помешал ей упасть.

При этом новом пожатии Спартака Эвтибида вздрогнула, как будто озноб пробежал по ее жилам, и фракиец участливо спросил:

— Что с тобой? Чего ты хочешь?

— Целовать твои руки, твои славные руки, — прошептала она глухим голосом, склоняясь и покрывая их жаркими поцелуями, — о, славнейший Спартак!

Облако затуманило глаза великого вождя, почувствовавшего, что кровь кипит в его жилах и внезапным пламенем ударила в голову. Он на одно мгновение был близок к тому, чтобы сжать в объятиях девушку, но тут же, с силой встряхнувшись, как бы для того, чтобы освободиться от чар, быстро отдернул руки и, отойдя от девушки, строго сказал:

— Благодарю тебя, храбрая девушка, за защиту дела угнетенных, благодарю тебя за выражения восхищения; но мы, желающие искоренить рабство, должны начать с уничтожения рабских поступков.