— О, Валерия, моя Валерия… Неужели ты хочешь, чтобы я стал бесчестным? — говорил Спартак, стараясь освободиться из объятий своей подруги. — Я не могу, не могу… Неужели я изменю тем, кого я сам призвал к оружию, тем, которые надеются на меня, которые меня ждут и зовут?.. О, Валерия, моя обожаемая, я не могу.., я не должен изменять моим товарищам по несчастью! Иначе я буду недостойным тебя. Не принуждай меня стать презренным в глазах всех людей, в моих собственных глазах!.. Пусть твои чары и твоя власть надо мною не лишают меня мужества, а поднимают его еще больше! Пусти меня.., пусти.., моя Валерия.., моя обожаемая Валерия!

Во время этой отчаянной борьбы Валерия все теснее прижималась к Спартаку, а он легким усилием стремился отстранить ее от себя.

Лицо Спартака страшно побледнело, и слезы застилали его глаза. Он призвал на помощь все свое мужество и, вырвавшись из рук Валерии, уложил ее на диван, где она осталась лежать без сил, разразившись безутешными рыданиями.

Когда фракиец, произнося бессвязные слова надежды и утешения, надел латы и шлем, прикрепил к поясу оружие и приготовился поцеловать в последний раз любимую женщину. Валерия, вскочив с ложа, в отчаянии упала перед дверью и совсем слабым от рыдании голосом стала умолять:

— Спартак… О мой Спартак.., я это чувствую.., я это чувствую здесь, — и она показала на сердце, — если ты уедешь, я больше тебя не увижу.., ты меня больше не увидишь… Я знаю это.., чувствую… Не уезжай.., нет.., не сегодня, не сегодня.., я тебя заклинаю моей безграничной, беззаветной любовью.., не сегодня.., не сегодня, заклинаю тебя — Я не могу, не могу… Я должен ехать…

— Спартак… Спартак, — сказала едва слышным голосом, с мольбой простирая к нему руки, несчастная женщина, — я тебя умоляю.., ради нашей дочери.., ради нашей до…

Но она не смогла кончить, так как фракиец, подняв ее с пола и судорожно прижав к груди, прервал ее рыдания и слова, закрыв своими дрожавшими губами ее похолодевши? губы.

Любовники застыли в этом объятии. В комнате слышались только их тяжелые вздохи, сливавшиеся в одно дыхание.

Но Спартак, постепенно сдерживая порыв своей нежности, немного откинул назад голову и нежным страстным голосом сказал Валерии:

— О, моя обожаемая жена, неужели ты, которой я воздвиг в своем сердце алтарь, как единственной богине, которой я поклоняюсь и которую я обожаю, неужели ты, у кого я черпал мужество и стойкость в минуты самой тяжелой опасности, неужели ты, одна мысль о ком вдохновляет меня на благородные замыслы и великие дела, неужели ты, Валерия, хочешь сделать меня бесчестным, низким, проклинаемым современниками и потомками?

— Нет.. Я не хочу тебя видеть бесчестным… Великим, славным я желаю видеть твое имя, — возразила она едва слышным голосом. — Но я.., бедная женщина.., пожалей меня.., поезжай завтра.., не сегодня.., не сейчас.., не так быстро…

Она склонила бледное и покрытое слезами лицо на плечо Спартака и с грустной и нежной улыбкой прошептала:

— Не отнимай у меня этой подушки.., мне так хорошо.., так здесь удобно…

И она закрыла глаза, как бы для того, чтобы упиться своим наслаждением; ее лицо, на котором еще блуждала улыбка, более походило на лицо только что умершей, чем на лицо живой женщины.

Спартак наклонился и смотрел на нее, преисполненный состраданием, нежностью и любовью; его голубые сверкающие глаза, смотревшие с презрением на опасность и смерть, наполнились крупными слезами, хлынувшими на лицо и на латы.

А Валерия в это время, не открывая глаз, стала шептать слабым, слабым голосом:

— Смотри на меня.., смотри на меня, Спартак., таким любовным взором… Я его вижу, не раскрывая глаз.., я тебя вижу… Какой ясный лоб.., какой ясный лоб… Твои глаза так сверкают, и в то же время они так нежны! О, Спартак, как ты прекрасен!

И так прошло еще несколько минут.

Но едва Спартак сделал легкое движение, чтобы поднять Валерию и уложить ее на диван, как она, все еще не открывая глаз, сказала, порывисто сжимая руками шею гладиатора:

— Нет.., нет.., не двигайся!..

— Я должен ехать.., моя Валерия!.. — прошептал ей на ухо дрожащим от волнения голосом несчастный рудиарий.

— Нет!.. Не уезжай!.. — возразила она с испугом. Спартак ничего не сказал, но, схватив руками голову Валерии, стал покрывать жаркими поцелуями ее лоб, в то время как она по-детски нежно говорила:

— Не правда ли, ты не уедешь этой ночью?.. Ты поедешь завтра… Ночью.., знаешь, в глухой дороге.., в темноте.., среди печального безмолвия.., нехорошо ехать… Подумать только.., меня дрожь берет… Я боюсь!

Несчастная женщина в самом деле задрожала всем телом и еще крепче прижалась к своему возлюбленному.

— Завтра.., на заре.., когда солнце встанет, оживит своими лучами природу.., среди благоухания полей.., среди веселого щебетания сотен пташек.., после того как ты обнимешь меня.., после того как ты еще раз покроешь поцелуями лобик Постумии.., после того как я тебе повешу на шею под тунику эту цепочку с медальоном…