А поезд летит, летит сквозь сгущающуюся тьму, сминая время и пространство, связывая из кудели прошлого тонкую и быструю нить железной дороги. Вон лохматая тень Белобора: там таится зелёный обморок, от которого очень немногим суждено очнуться. Но здесь и сейчас он Элье не грозит — хотя она ощущает, что он близко, и слегка страшится его, по-прежнему.

Мир звучит. Стучит, скрипит длинное туловище поезда, вполголоса общаются те, кого не убаюкала дорога — там, в глубине вагона, смешиваются в неровный гул их разговоры. Спит Лэрге, и пока поезд мчится по границе двух миров, пока солнце переступает горизонт и преодолеваются ещё какие-то пороги, неведомые и непостижимые, он, сам того не зная, сбрасывает нелюбимую личину, становится самим собой. Сарретом. Его лицо кажется таким сосредоточенным, будто он решает в уме сложную математическую задачу. Слишком серьёзное, даже, пожалуй, суровое… лицо очень уставшего человека.

Элье подумалось, что Лэрге, должно быть, спит впервые за долгое время. Учитывая, сколько всего он успевал переделать по ночам… Ведь обычно встречи с агентами происходили уже после захода солнца.

Поэтому, когда тяжёлая голова Лэрге опустилась ей на плечо, Элья не шевельнулась.

Вот и ночь. Нет больше смысла смотреть в окно. Темнота не откроет ей своих тайн, не покажет те города, на площадях которых она танцевала, те улицы, по которым ходила, те спрятанные от посторонних глаз места, где её обнимал Грапар.

Элья посмотрела на платок, который уже давно отняла от ранки, но продолжала сжимать в руках. На белой, всё ещё влажной ткани алело пятнышко крови.

Единственное, что у неё может остаться на память о Грапаре. Если не стирать платок. Потому что шрама, конечно, не будет — не такая уж серьёзная болячка, заживёт, и всё…

Когда Лэрге проснётся, Элья спросит: «Как он умер?». И тот, не уточняя, о ком речь, ответит: «Быстро. Пуля попала в сердце».

И больше они никогда, никогда не вернутся к этому разговору.

А платок Элья заберёт себе.

Но это будет потом.

Сейчас же Элья одна. Если не считать призраков прошлого, если не считать совести, если не считать клятвы, такой же тягуче-тяжёлой и мучительной, как время, как ночь, сквозь которую летит — но всё же недостаточно быстро — поезд. Бездействие томительно, оно раздражает, жжёт… Ах, если бы в поездах использовали те же кристаллы, что в монорельсовых вагонетках! Но, наверное, это было бы слишком дорого… А воздухоплавов в Кабрии не водится. Разве что нелегальные — но граф Саввей вряд ли согласился бы ими воспользоваться.

Элья осторожно повернула голову.

Графа Саввея больше нет. Он больше не должен существовать, он изгнан в Аасту.

Что это значит для них обоих? Для всего Татарэта?

Кто теперь будет предоставлять информацию о том, что происходит в Кабрии?..

***

Элья отвыкла от больших городов. От шума и толп, от тычков локтей и окриков. За кирпичным зданием вокзала, над крышами погружённой в предрассветный сумрак Аасты, простиралась железная паутина монорельсовой дороги. Где-то кажется, над Белой площадью — промелькнул призрак быстрой тележки.

Элья прерывисто вздохнула. Уже скоро. Уже так рядом…

Что-то в ней рвалось к знакомой набережной, к зданию тюрьмы, к кабинету Дертоля, который — Элья знала это откуда-то — уже был на ногах, несмотря на ранний час.

Но иная её часть, не подчинившаяся клятве (возможно, то было ещё действие амулета), была охвачена тревогой. Какой приём окажет ей главный министр? Какой приём окажет ей город, который она предала — и с которым уже однажды распрощалась навсегда?

Лэрге довольно быстро нашёл свободного извозчика. Элья, усевшись на сиденье, не прислушивалась к их разговору; не обратила внимания и на то, как небо над нею затянулось парусиновым верхом коляски. И даже когда лошади сорвались с места, она сидела, не поднимая головы.

Быстрее, быстрее, быстрее…

Сырой речной ветер. Где-то здесь стоит памятник с лебедем и надпись… там была какая-то надпись. Определённо, была…

Впрочем, пустое. Об этом она потом подумает, потом всё вспомнит. Сейчас главное — Дертоль.

Возле входа на территорию тюрьмы стояли гвардцейцы. В отличие от королевских, они были облачены в тёмно-синие кители, а на руках носили белые перчатки. Выглядели ребята почти устрашающе, но посетителей пропустили без вопросов.

— Разве нас не должны были задержать, или хотя бы попросить документы? — покосилась Элья на Лэрге, когда они пересекали по тропинке маленький зелёный дворик.

Её спутник покачал головой.

— Утро — время для свиданий с заключёнными. Они обязаны были нас пропустить… О, Весвер! Рад тебя видеть!

— Саррет! Вот так сюрприз!

Элья угрюмо смотрела, как он пожимает руку очередному типу в синем мундире. Невысокому, веснушчатому, с широкой заразительной улыбкой. Заразительной для всех, кроме той, которая за минувшие часы, кажется, снова разучилась улыбаться. А сейчас, в нескольких шагах от цели, любое промедление было для Эльи невыносимым. Пока ещё Лэрге перездоровается со всеми своими знакомыми…