— Светлана еще спит. Вернулась вчера почти засветло, — с ухмылкой промурлыкала Мария, скрещивая руки в тонких кружевных перчатках на манер распятия. — Так что вам навряд ли удастся проститься еще раз.

Граф молча кивнул. Он ожидал подобного отказа от князей Кровавых и не собирался настаивать на прощании с женой.

— Долгие проводы, лишние слезы, — пробурчал Мирослав и протянул трансильванцу руку.

Тот крепко пожал ее и бросил быстрый взгляд на дверной проем в смутной надежде увидеть Светлану, но весь этаж выглядел обреченно пустым.

— О, шум мотора! — вдруг оживился князь. — Федор отвезет вас на вокзал.

— Премного благодарен, — сухо проговорил граф фон Крок, но все же замешкался в передней.

Что-то удерживало его, не давало сделать последнего рокового шага из Фонтанного дома. Княжеская чета стояла перед ним в немом ожидании. Но граф смотрел через их головы туда, где на фоне окна показался призрачный силуэт Светланы. Фридрих быстро отвел взгляд, борясь с желанным миражом, и вновь увидел перед собой только Мирослава и Марию — далёких, холодных и смертельно бледных. Затем вновь глянул в окно: призрак оставался на карнизе.

О, какой же еще более бледной, холодной и далёкой показалась ему Светлана в одной нательной рубахе, даже без пояса, но с перекинутыми вперёд двумя косичками. Граф попытался поймать ее взгляд — отполированный изумруд — и без какой-либо надежды стал ждать появления на смертельно-бледных щеках румянца и, не выдержав, снова первым отвел взгляд.

— Фридрих, вы забыли присесть на дорожку! — как раскат грома, прозвучал в томительной тишине голос княгини Кровавой.

Граф рухнул на диван и замер под картиной, не сводя взгляда с жены. Та протянула к нему руку, и пальцы распластались по стеклу. Мирослав тем временем поставил супруге стул, а сам присел на подоконник, закрыв собою дочь. Так они и сидели молча, может быть, минуту, может, две, пока голос дяди Вани, отворившего дверь, не заставил всех вздрогнуть:

— Пора ехать, барин.

Все вскочили. Когда князь отошел от окна, карниз снова был пуст. Фридрих развернулся и вышел, собрав в кулак всю свою волю, чтобы не броситься в спальню княжны, в которую та явно успела уже вернуться все так же по карнизам. Дядя Ваня почти бесшумно прикрыл тяжелую дверь парадной, и граф сделал шаг к работающему Форду, у распахнутой задней дверцы которого стоял Федор Алексеевич, крутя в руках фляжку.

— Выпьем первый бокал за свободный народ. А второй наш бокал за девиз наш «Вперед»! А наш третий бокал будем все подымать за любимую Русь, нашу родину-мать.

Федор спел студенческую песню залихватски живо, будто уже поднял все три тоста до встречи с графом.

— Благодарю, — сухо сказал вампир, когда понял, что фляжка предназначалась ему. — Оставьте себе.

— Ведь от рюмки вина не болит голова, — все так же живо пропел княжеский секретарь. — А болит у того, кто не пьет ничего.

Качнув головой, он сам тогда отхлебнул из фляжки и сунул обратно за пазуху. Граф молча поднялся в автомобиль. Федор Алексеевич захлопнул дверцу и сел впереди. Когда холеные басмановские пальцы легли на тонкое колесо руля, граф услышал тяжелый вздох Раду. Тотчас первые капли дождя ударили по крыше, и графу даже показалось, что он видит, как прогнулась под их тяжестью черная кожа кабриолета.

Оба трансильванца молчали и даже не смотрели по сторонам. Только Федор Алексеевич что-то тихо мурлыкал себе под нос, так тихо, что невозможно было разобрать слов. На повороте он обернулся, словно хотел что-то сказать пассажирам, но его красивые губы так и не разомкнулись. Басманов вновь уставился на дорогу, а граф — в темную крышу автомобиля, чтобы начать считать редкие капли летнего дождя.

— Дождь в дорогу — это хорошо, — вдруг вырвалось у него, и Раду нервно хохотнул.

— А Питер всегда провожает гостей дождем, — усмехнулся Федор Алексеевич, смотря прямо на дорогу, и голос его урчал в унисон с мотором. — Всегда желает им доброго пути.

Граф усмехнулся:

— Признайтесь, Федор Алексеевич, что все же вы рады, что я уезжаю один. Что Светлана…

— Да-да, скатертью дорога! — перебил Басманов и воскликнул: — Провалить такой спектакль…

— Какой спектакль? Можете хоть раз говорить прямо, без намёков?

— Да какие уж намеки! Помилуйте! Прямее некуда! Знаете, как любил говаривать Антон Павлович: там же все написано! Неужели я вам мизансцены должен был прописать?! Смешно!

— Да, вы знатно повеселились, как погляжу, — зло выплюнул в спину водителя Фридрих.

— Да мне до безумия скучно среди этой непроглядной серости народных масс, будь вы неладны, Фридрих фон Крок! А теперь мне еще и горько, что чухонскую зря извел. Что, я со свечкой должен был стоять?

— Федор Алексеевич, попрошу вас…

Граф заметил, что Басманов сплюнул в сторону, затем запел, как ни в чем не бывало:

— Так хочется хоть раз, в последний раз поверить, не все ли мне равно, что сбудется потом; любви нельзя понять, любви нельзя измерить, ведь там, на дне души, как в омуте речном. Пусть эта глубь бездонная, пусть эта даль туманная сегодня нитью тонкою связала нас сама. Твои глаза зеленые, твои слова обманные…