— Сколько раз говорить тебе, что учиться должно не у подражателей, не у Полежаева твоего, а от истоков идти, от самого Пушкина…

Точно ведь Сашеньку — не станет князь с бабкой о поэзии рассуждать.

— Да вы послушайте, князь! — и вот он, голос Сашенькин. Дрожит. За свою честь поэтическую обидно до слез ему. — Забудь со мной на миг про безмятежность,

В моих объятьях не отыщешь сна,

Зато познаешь, что такое нежность.

Ее испить даст ночь тебе сполна…

Сорву тебя, что розу в одночасье,

За каждый шип лобзаньем отплатя,

Познаешь миг невиданного счастья,

Доверься мне, о милое дитя.

Тебе шестнадцать с половиной весен,

Как ты недавно я была млада,

Сребром власы жестоко красит осень —

Спеши любить, ведь наша жизнь кратка.

Твои уста сочатся сладким медом,

Прохладой веют тонкие персты,

Позволь тебя перед твоим уходом

Воспеть как воплощенье красоты.

— Не было печали, купила баба порося!

Это Мирослав вскочил, зашагал по землянке, потому что голос приблизился к тому месту, где княжна ухом к земле припала, сравнявшись цветом ланит с зарей.

— Ты никогда, услышь меня, милейший, в силу некоторых природных причин не станешь русской Сапфо и этими стишками не сыщешь себе пушкинской премии, как твоя Мирра Лохвицкая, а только посмешищем станешь… А кабы чего и хуже с такими стишками не вышло. Зол на тебя Федор Алексеевич, ох как зол… Это я по доброте душевной все тебе спускаю, но и у доброты, друг мой сердечный, терпение не вечно. Езжай-ка ты, милый, по собственной воле в Сибирь…

У Светланы аж дыхание перехватило, и она чуть не ахнула в голос.

— Вот честно, молодой человек, тебе и вправду только в рубахе по деревням и ходить да сказки записывать… Подальше от моего дома… Не про тебя невеста. Один позор стерпел, два не стерплю. Сиди тут до заката. Заберу с собой в город. Позволю проститься с дочерью моей в моем присутствии и в путь-дорогу…

Ничего не ответил поэт, но тишина в землянке воцарилась жуткая. И не знала Светлана, где Туули сейчас. А как вдвоем их оставила и сама в лес ушла, а вернется и увидит ее подслушивающей. Вскочила княжна, охваченная страхом и стыдом, посадила обратно в дырку папоротник, расправила лапы его примятые и выдохнула. Но легче не стало. Боль за Сашеньку и обида на отца с прадедом взяли верх над осторожностью, и она уже руку к двери занесла постучать. А что такого — вернулась, мол, за плащом графа да Бабайкиной телогрейкой.

— Не ходи, — услышала она за спиной голос Дуняши.

Высунулась русалка из кустов у нее за спиной и снова в них нырнула.

— Не пойду, — отозвалась Светлана и к кустам пошла. — У озера ждать буду, а ты тут сиди карауль. Как увидишь, что князь ушел, не смей к нему подходить. Ко мне беги сказать, что могу к бабке идти. А коли не выйдет до заката или выйдут они вдвоем, еще быстрее беги, чтобы я дома раньше их оказалась. Поняла наказ мой?

— Поняла, Светланушка. Покойна пусть будет твоя душенька. Все сделаю, как велено. А ты ступай к подруженькам и не печалься ни о чем… Солнце скоро к закату клониться начнет. Не так припекать будет, и выйдем все мы хороводы хороводить. Весело будет с подруженьками, и оглянуться не успеешь, прибегу к тебе. Отведу тебя к твоему суженому…

— Типун тебе на язык, дура! — выкрикнула Светлана и рукой рот прикрыла. Услышит кто, и все планы на ветер. — Не суженый он мне и никогда не бывать ему им. Несчастный он, а убогим помогать надобно. Сиди и молчи. Не понять тебе людской души… Давно померла ты. Ох как давно…

Склонила русалка голову, вынула гребешок и в волосы запустила. Схватилась Светлана за свою косу, а нет ленты больше. Потеряла, пока бежала.

— Очи темные нас полонили, прелесть девичью схороводили…

— Да тьфу на тебя! — сплюнула Светлана и прочь побежала.

По дорожке сначала, чтобы ленту отыскать — нет ее нигде, а волосы уже по ветру развеваются. И вся укрытая ими добежала она до озера, где по камням разлеглись русалки: кто ногами в воде, кто по пояс, а у кого лишь голова видна. Жарко им, ночным созданиям, солнце бледную прозрачную кожу прожигает насквозь. Но, завидев Светлану, повыскакивали из воды, глянули на нее и ахнули — в крови был сарафан ее.

— Да кто ж посмел… — взвизгнула маленькая Аксинья.

— Да петух, тобою удушенный и посмел! — расхохоталась в ее маленькое серьезное личико Светлана.

— Сымай рубаху! — топнула Аксинья маленькой ногой. — Сымай, тебе говорю. Прополощу в озерце…

— Да как же прополощешь? — улыбнулась Светлана. — Обережная рубаха моя…

— А она дура прилежная! — расхохоталась за ее спиной сестра.