Махнул на него дворник ножом — сгинь, нечистый грамотей! И повернулся к столу, вознамерившись заточенным ножом булку с икрой на две половинки разрубить, чтоб на дольше хватило ему лакомства. Но хлопнула за спиной дверь — это Бабайка незаметно ускользнуть решил, да извечный петербургский сквозняк вмешался — и выронил дворник нож, а тот возьми да воткнись в половицу. Замер нож, и дядя Ваня замер.

— Чур меня, чур меня! — принялся наконец чураться, а потом даже перекрестился. — К покойнику никак… Одного в деревню спровадили, кого еще нелегкая принесет? А поди и помрет кто из живых. Свят-свят, пронеси Господи…

Вырвал дворник нож из плена половиц и принялся им по столу лупить, пока живого места от зарубок на дереве не осталось. Аж взмок — вытер лоб рукавом, и уже ни икорки к чаю, ни самого чаю ему не хотелось. А о рыбе в раковине и вовсе позабыл, хотя та и пыталась изо всех сил напомнить о себе ароматом. Все повторял дядя Ваня, как заведенный:

— Спаси и сохрани, Господи. Спаси и сохрани…

А о ком молился, не знал. Да молитва лишней не для кого не бывает.

Светлана не совсем понимала, почему делает то, что делает и говорит то, что говорит. Однако отдавала себе отчёт в том, что общение с графом фон Кроком пусть дело и не подсудное — хотя бы для суда семейного, которого она только и боялась, — но точно из ряда вон выходящее. Она находила своему поведению лишь одно оправдание и крылось оно в самом трансильванском госте: граф выделялся из толпы знакомых ей упырей не столько старомодным плащом и вышедшим из моды лет так двести тому назад камзолом, сколько глазами цвета кофейной гущи. Именно они — те самые, в которые Раду Грабан запретил ей смотреть под страхом смерти — манили княжну хуже магнита.

— Да за такие глаза можно… — и она чуть ли не по губам себя била за мысли, которые даже не думали воплощаться в слова.

Вслух она говорила так: двум смертям не бывать, а одной не миновать. Говорила страшным шепотом и тут же смеялась звонко. А дело было на скамейке, и она никогошеньки не стеснялась, потому что по двору не расхаживали даже куры. Осиротевшие они тихо кудахтали в своём курятнике по сгубленному ни за что ни про что, а ради залетного вампира, мужу, защитнику и самому наикрасивейшему петуху во всей земле русской. Княжна же смеялась, потому что чувствовала себя в полной безопасности: рубашка, пусть и со следами петушиной крови, по-прежнему оберегала ее от всевозможного зла. Впрочем, кроме графа фон Крока, зла на пару верст окрест никакого и не было. Сельская нечисть ее любила: по-своему, конечно, иногда называя нехорошими словами, но что бы какое насилие над ней учинить — ни-ни, ни в жизнь, ни в смерть.

— Ну вот и славно, — улыбнулась Светлана, потрогав на рубахе пальцем сухие кровавые разводы. — Можно и мне баиньки.

Она поднялась, оправила единственную льняную юбку и двинулась к овину, держа в руке атласную ленту. Одну она вплела в косу, а вторую приготовила в дар Дворовому.

— Дедушка! — позвала Светлана тихо, просунув голову в зазор между заколоченной дверью и бревнами сруба.

В разбитой печке что-то зашевелилось, и княжна выставила вперед ленту, свисавшую аж до самого пола, не шибко густо присыпанного соломой. Вылез из печки черный котище с глазищами в половину морды и вперевалочку пошел к ней, а там хвать лапой ленту, а Светлана возьми и руку к самому потолку подними. Коту уже и не поймать самому ленту, когтями по подолу княжны хвать! Тронул оберег и, зашипев, в дальний угол овина отпрыгнул, а оттуда уже старичок с ноготок на обидчицу глядит. От кота только лапы мягкие остались, да глазищи горящие. Ростом, пусть и не совсем с ноготок старичок этот вышел, но не выше колена. А злости в нем до потолка накопилось.

— Ленту брось! — промяукал Дворовой злобно.

Княжна кинула, но лента далеко не полетела, почти что у самых ее ног опустилась. Пополз старичок было сначала на четвереньках, а потом все же руки поднял и только оставшимися двумя кошачьими лапками бесшумно солому ворошит. Схватил цепкими пальцами ленту и тут же в карман спрятал. Развернулся и к печке обратно пошел. Глядит Светлана, а хвост черный уже за ним следы заметает.

— Погоди, дедушка! — крикнула она взволнованно.

Хвост исчез, и Дворовой обернулся.

— Остаться позволь. Я в уголке тут, на соломе прилягу… Да что зыркаешь так? Сна твоего не потревожу…

— Уж потревожила! — оскалился на кошачий манер старичок. — В баню ступай — и тепло, и привольно…

— Да как же привольно, когда папенька там! — хихикнула княжна.

Дворовой блюдца глаз в щелки светящиеся сразу превратил.

— К Туули давно утопал князь твой. Пусто там…

— Как к Туули?! — всплеснула руками княжна. — Брешешь!

— Хлеб-соль ешь, а правду режь! — прошипел Дворовой. — Да куда козой поскакала?

А княжна уже на половине пути к баньке была. Дверь распахнула — никого, лишь пучки полыни под потолком от ее напора закачались. Прислушалась — тишина, а не бывает так, чтобы кто-нибудь из русалок да не пел. Распахнула вторую дверь: жаром на нее пахнуло, но полки все пусты. И веник нетронутый в лохани лежит.