Граф с шумом развернул страницу и принялся читать:

То ненависть пытается любить

Или любовь хотела б ненавидеть?

Минувшее я жажду возвратить,

Но, возвратив, боюсь его обидеть,

Боюсь его возвратом оскорбить.

Святыни нет для сердца святотатца,

Как доброты у смерти… Заклеймен

Я совестью, и мне ли зла бояться,

Поправшему любви своей закон!

Но грешники — безгрешны покаяньем,

Вернуть любовь — прощение вернуть.

Но как боюсь я сердце обмануть

Своим туманно-призрачным желаньем:

Не месть ли то? Не зависть ли? Сгубить

Себя легко и свет небес не видеть…

Что ж это: зло старается любить,

Или любовь мечтает ненавидеть?..

Трансильванец оторвал взгляд от последней строчки и резко вскинул глаза на Федора Алексеевича, который внимательно наблюдал за ним сквозь легкую завесу из растрепавшихся кудрей.

— С обратной стороны можете не читать. Автор — Игорь Северянин.

— Благодарю, — сухо отозвался вампир. — Сыграно довольно грубо. Стоит проявлять больше оригинальности, когда пытаешься обдурить трехсотлетнего вампира.

— Да помилуйте, милостивый государь, — вдруг слезливо по-бабьи всплеснул руками грозный Басманов. — Вы бы лучше спасибо сказали, что я помог вам охмурить неприступную внучку! А это… Это действительно Светлана прислала.

— Насколько я успел узнать княжну…

— Графиню, — с поганой ухмылкой перебил его и не кум, и не сват.

Граф сжал кулаки, но удержался от словесной перепалки и сказал медленно, будто давал наставления неразумному ребенку:

— Моя жена никогда не станет драть книгу. К тому же, она бы написала от руки, чтобы я не сомневался в подлинности записки, ведь мне знаком ее почерк.

Воспоминание вновь было настолько осязаемым, что граф почувствовал, будто кровавые письмена вновь стянули кожу запястья.

— Так и не рвала. Это из журнальчика страничка. Да, полноте, внучек, мне нет резона вам лгать.

Федор Алексеевич подтянулся на руках и уселся на стол. Граф продолжал стоять и молча смотреть, как тот вертит в руках нож для писем.

— Надоела мне внучка… Туда сходи, сюда своди, глаз не спускай… Ну это уже князь велел! Я требую, чтобы вы увезли ее отсюда. А то что же получается, граф фон Крок? Хомут не себе, а мне на шею повесили! Нетушки, чужими бабами я сыт. Всякое множество у меня их было, и правдой, и силой взятых.

Теперь Басманов крутил нож уже в проделанной графом дырке.

— Не возьму я Светлану силой, — отчеканил граф, будто бил в литавры.

— Да какая ж тут сила? Жена мужу повиноваться должна, — вновь противно-игриво взглянул на него Басманов сквозь рассыпавшиеся по лицу кудри. — Вы тут духом свободы, прошу, не заражайтесь. Революция в семье до добра не доведёт.

Федор Алексеевич наконец спрыгнул со стола и поправил складки на отутюженных брюках.

— Вы что это так медленно читаете! До сих пор три тома не одолели?

Упырь задал свой вопрос так неожиданно, что вампир вздрогнул и уставился на книгу, которую Федор Алексеевич взял со стола:

— Ах, если мученик любви страдает страстью безнадежно, хоть грустно жить, друзья мои, однако жить еще возможно. Но после долгих, долгих лет обнять влюбленную подругу, желаний, слез, тоски предмет, и вдруг минутную супругу навек утратить… о друзья, конечно лучше б умер я!

Федор Алексеевич выдержал театральную паузу и спросил:

— Вы решили просидеть в гостинице все три дня? Идемте с нами на Литераторские мостки, а то давненько я Радищеву не докладывал, за сколько сейчас поезд от Петербурга до Москвы доходит. Может, ему и про Будапешт будет интересно послушать… Идемте же, Раду с Аксиньей ждут в автомобиле.

— Я буду их только смущать, — сухо отчеканил граф.

— Помилуйте, у нас пост! Не время милым миловаться… Ну, идемте же. Право, быть в Петербурге и не пойти на кладбище… Поверьте, там даже статуя Ангела имеется.

Его глаза сузились, и граф почувствовал в словах Басманова подвох.

— Светлана больше ничего не просила мне передать?

Федор Алексеевич так масляно улыбнулся, что в миг превратился в серого петербургского кота, и граф нисколько бы не удивился, начни Басманов мяукать.

— А что вы сами-то у нее не спросите, а?

Граф почувствовал, как у него от напряжения свело скулы.

— Мне не велено являться до среды. И вот завтра, в среду, у меня поезд. Я зайду проститься.

— Кем не велено? — Федор Алексеевич вдруг стал серьезным, и голос его на сей раз прозвучал по-мужски глухо, словно он пытался не сорваться на крик. — Вам моего благословения мало показалось? С каких-таких пор русский упырь стал указом для австрийского вампира? Вам девка нужна? Так ступайте и берите.