Раду Грабан разрывался между замком и озером, куда постоянно сбегала от домашних забот маленькая Аксинья. Девочка то хохотала в объятьях мужа, то наматывала ему на шею веревку и на двадцать узлов привязывала к дверному кольцу. Проказница знала, срывать с петель двери очеловеченный зверь не станет и пока тот сидит на привязи, она вдоволь наплещется в озере. Когда домочадцы призывали ее к порядку, Аксинья пожимала худенькими плечиками и в голос заявляла, что русалка не может вечность мокнуть в чугунной ванне!

Обычно их злоключения граф и описывал в письмах к жене, разбавляя сведениями о погоде. Светлана просила писать пореже, потому что у неё из-за большого наплыва раненых совсем не остаётся времени на ответы. Сначала он отправлял ей письмо раз в месяц, потом начал писать одно письмо в два месяца, а сейчас разум подсказывал ему, что можно вообще прекратить переписку, потому что ни одного ответа за полгода он так и не получил.

«Любви все возрасты покорны; Но юным, девственным сердцам ее порывы благотворны…» А он давно не юн… Три тома из собрания сочинений солнца русской поэзии уже третий год лежали у него на столе, как и маленький томик стихов Тютчева — злорадный свадебный подарок князя Мирослава. Каждый вечер Фридрих просыпался с тютчевским заклинанием на устах: «День пережит — и слава богу!». Он даже научился не вздрагивать при слове «Бог».

Граф убрал руку с шара и взял чистый лист бумаги. Да, трехсотлетнему вампиру не следовало так сильно влюбляться… Сначала Фридрих хотел поставить в верху листа дату, но в итоге решил ограничиться месяцем — июнь 1916-го года. Трансильвания. Замок графа фон Крока. Он помедлил мгновение и вывел красивым почерком, как всегда — Дорогая жена, потому что так и не придумал для Светланы фон Крок ласкового прозвища. И задумался.

Писать было не о чем. Последнее время молодые не ссорились. И ему не хотелось выяснять истинную причину их перемирия. Писать о войне граф не хотел — волею географии они с женой оказались во враждующих лагерях. Фридрих следил за всеми передвижениями Антанты и очень сокрушался о потерях русских, особенно сейчас, когда союзники кинули их на врага как пушечное мясо. Впрочем, шутил Раду шепотом, когда Аксинья сбегала на озеро, окопы в три метра рыть научились — отличные могилы получаются…

Граф скомкал лист и бросил в корзину для бумаг. Нет, хватит! Он ничего писать не будет, раз у сестры милосердия нет даже минутки на ответ. Он часто перечитывал письмо, в котором было всего две строчки: я на фронте, лечу раненых, крови не боюсь. Да, крови она теперь точно не должна бояться… Иные письма вспоминать не хотелось.

«Вы оказались правы, Фридрих. Полынь вовсе на меня не действует. Да что трава, надо мной даже молебен совершили, как над новопреставленной, но я и тогда не проснулась! Наши люди успели спрятать меня в три мешка из-под муки и в другой вагон перетащить, пока поп на минуту отвернулся. Смех и грех, Фридрих! После отпевания меня стали днём в сундуке запирать, так что я теперь калачиком сплю, и больше всего на свете мне хочется хоть раз поспать в кровати, как живой…»

В другом письме чернила оказались размытыми: «Фридрих, им ампутируют ноги, а они поют… За что же нашим богатырям такое… Я думала, что я сильнее, но я плачу при виде крови…»

Граф снова потянулся к листу, чтобы впервые за три года переписки спросить или, вернее, попросить о встрече. Пусть даже на фронте. Но не успел он взять ручку, как обернулся на странный скрежет за окном. И тут же вскочил из кресла, чуть не опрокинув его. За стеклом он ожидал увидеть летучую мышь. В крайнем случае ворону. Однако на каменном выступе сидела маленькая голубка. Не может быть… Светлана!

Фридрих щёлкнул задвижкой, и голубка тотчас вспорхнула с окна, но не улетела, а зависла в воздухе, будто и вправду ждала, когда граф распахнёт для неё окно. Фридрих отступил, но голубка не влетела в башню. Тогда он протянул руку, и она тут же села ему в ладонь.

— И что теперь? — спросил граф по-немецки, до конца так и не оправившись от удивления.

Тишина была ему ответом, даже не воркование. Фридрих осторожно взъерошил пёрышки. Однако голубка продолжала смотреть ему в глаза молча — с какой-то грустью. Или же ему это только показалось…

— Неужели вы хотите, чтобы я?..

На этот раз вопрос графа прозвучал по-французски. Фридрих размахнулся, но так и не смог швырнуть голубку о каменный пол. Он виновато улыбнулся, заметив, что голубка в страхе вся сжалась. Продолжая держать птичку в правой руке, левой Фридрих достал из шкафа сборник русских народных сказок и быстро пролистал его. Счастливая улыбка скользнула по его лицу — осталось только выпрыгнуть в распахнутое окно. Отсчитав пять шагов, он обернулся к башне и поднял руку с голубкой к самым глазам. Осторожно двумя пальцами взял за крылышко, стараясь не поцарапать острыми ногтями, и произнёс уже по-русски:

— Встань белая берёза у меня позади, а красная девица у меня впереди!

В то же мгновение голубка вырвалась у него из рук, вспорхнула вверх и опустилась перед ним уже в виде девушки в простом сером платье и с двумя аккуратно заплетенными косичками. Зелёные глаза коварно, но весело глядели на графа, а рот кривился в лёгкой усмешке. И вот Светлана сказала звонко:

— Я успела испугаться, что вы так и не догадаетесь.

Он не смог сдержать счастливой улыбки, и ему даже показалось, что что-то защемило в груди там, где раньше билось сердце. Эти глаза, этот голос, эта наигранная насмешливость… Перед ним стояла живая — да, живая дочь князя Мирослава. Он протянул к ней руки: