Вдруг Раду перегнулся вперед и осторожно коснулся плеча княжеского секретаря. Басманов резко оборвал песню. Дальше они ехали молча, вдоль трамвайных путей, обгоняя извозчиков, пока впереди не замаячило желтое здание Витебского вокзала.

— Можете не провожать.

Граф сам отвязал чемоданы, сунул один в руку Раду, второй взял сам и уставился на сундук.

— Что это?

— Это для меня, — сказал оборотень, вспыхнув. — Я позову носильщика.

Носильщик нашёлся незамедлительно.

— Вы сообщите, когда приедете через сорок лет. Я вас встречу, — бросил Федор Алексеевич в спину трансильванцам, но ни один не обернулся.

В такт легким каплям дождя, вампир и оборотень шли между людей, обходя стороной экипажи, но лошади все равно ржали и рвали поводья из рук извозчиков. Раду на ходу сунул монету в руку мальчишки и взял газету, хотел было протянуть графу, но, заметив его каменное лицо, сунул себе за пазуху, одной рукой одернув полы голубого пальто.

Когда они зашли в здание вокзала, Раду непроизвольно поднял глаза к потолку, с которого свисали тусклые фонари, граф же по-прежнему считал шахматку у себя под ногами. Они вышли к платформам, отчего-то в унисон взглянули на круглый циферблат часов, а затем — друг другу в глаза.

— Ты мог бы попросить у князя остаться, — сказал граф глухо, но Раду промолчал и направился прямо к темной гусенице поезда.

Протяжно завыл паровоз, подобно охрипшему трансильванскому волку. Ударил колокол, словно зашедшееся в страхе девичье сердце. От паровозов валил пар, как горячее человеческое дыхание в ледяной ночи. Неохотно заскрежетали колеса, застонали рельсы, и один состав тронулся в путь… Граф смотрел, как медленно тает в сумраке белой ночи и в клубах серого дыма чужой паровоз и старался ни о чем не думать. Объявили отправку поезда на Будапешт, и Раду потянул графа за рукав. Они разминулись с провожающими и прошли уже по пустому коридору к своему купе, куда носильщик доставил два чемодана и сундук.

Раду запер дверь, задернул плотную занавеску на окне, потушил лампы в изголовьях, оставив лишь одну над столиком, куда граф принялся выкладывать письменный прибор. Оборотень ничего не спросил, уселся на свой диванчик и откинул голову на укрытый кружевом подголовник. Поезд застонал, качнулся и отправился восвояси. Раду прикрыл глаза, хотя и понимал, что не уснет. Просто боялся смотреть на графа. Да и сквозь плотную ткань занавески все равно зоркими волчьими глазами видел мелькающие железнодорожные станции, поля, леса, и от этого пейзажа на его живой душе становилось еще более тоскливо…

Граф стучал пером о чернильницу и карябал им по бумаге. Раду морщился от неприятного звука, но терпел целый час, а потом все же открыл глаза и спросил:

— Что вы делаете?

Граф поднял на него темные уставшие глаза и ответил просто:

— Пишу письмо.

— Кому?

— Светлане… В Будапеште перечитаю и отправлю.

Раду смолчал и вновь прикрыл глаза, нервно крутя на пальце кольцо ключа.

— Глупо было уезжать, — сказал он через минуту.

— Я тебе еще на вокзале предлагал остаться…

— Вам глупо было уезжать, — повысил голос Раду, — если эта княжна так вам приглянулась. Что за глупое упрямство…

— Жена должна следовать за мужем, а не муж за женой.

— Все в мире относительно… Перебраться к жене в Петербург из Трансильвании — это даже…

— Раду — это твоя родина, как ты смеешь! — перебил Фридрих зло.

— Моя, но не ваша. Копайте глубже свои немецкие корни… Если бы вы переселились, скажем, в Берлин, ну или на крайний случай — в Вену, Светлана бы за вами побежала…

— Ты не понял эту девочку. Она уверена, что предназначение женщины быть больше, чем женой… Какие глупости… Это феминизмом скоро назовут, но вскоре поймут, что нельзя поставить все с ног на голову, не сломав шеи.

— Да она просто боится помереть от скуки в нашем замке, и я, честное слово, ее понимаю… — оборотень замолчал. Но через секунду начал уже с мольбой: — Давайте действительно в Париж махнем из Будапешта?

— Раду, в ближайшие сорок лет самое безопасное место — это наш замок.

Рука графа легла на исписанный лист, и пальцы распластались по нему, подобно паучьим лапкам, готовые скомкать бумагу и швырнуть в окно, но в последний момент граф передумал, подул на чернила, сложил лист вчетверо и сунул во внутренний карман пиджака. Затем, облизав пересохшие губы, на манер спутника откинулся на спинку дивана.

— Что в сундуке? — спросил он, когда Раду в очередной раз поцеловал ключ.

— Мое счастье. Зря вы не послушались Фёдора Алексеевича.

— Что в сундуке? — перегнулся через стол вампир.