– Что ж тут особенного? Всякому хлеб нужен - и тебе и мне.

Старик продолжал тихонько посмеиваться:

– В прошлое же воскресенье у него еще в обед селяне все хлебцы порасхватали, а он все сидел, как квочка, с пустой корзиной, пока уже к самому вечеру не подъехал тот на пегом коне. Тогда он достал из-за пазухи спрятанный хлебец, продал ему и сразу же вернулся в город.

– Вот оно что!
– наконец уловил Штепан мысль привратника.

В ближайшее воскресенье Штепан взял с собой двух расторопных ребят из новоместских ремесленников и отправился к воротам. Снаружи, опершись о каменную стену, стоял невысокий толстый человек в одежде бедного горожанина. Штепан искоса оглядел хлебника. Вся его поза с высоко поднятой головой и полузакрытыми глазами и особенно сложенные на круглом животе руки с короткими, толстыми пальцами удивительно напоминали кого-то.

"Господи, ну кого же он мне напоминает?" И вдруг неожиданно в его голове возник знакомый образ. Монах... ну конечно, монах! Не хватает только рясы и веревки на отвислом животе. Нос красный, глаза распухшие, веки в дряблых морщинах - значит, пьяница.

Штепан вернулся к своим спутникам, долго с ними шептался, затем один из них бегом бросился назад в город. Через час два почтенного вида горожанина, блаженно ухмыляясь, уселись у городской стены напротив хлебника. Один из них вытащил небольшую фляжку и озабоченно спросил спутника:

– А закусить нечего?

– Купим хлебец - вот и закуска.

Торговец с любопытством наблюдал за ними, лицо его оживилось. Купив небольшой хлебец, горожане стали поочередно прикладываться к горлышку, с шумом крякали, нюхали хлебную корочку и затем заедали мякишем. Один из собутыльников подмигнул торговцу:

– Желаешь, дружище? Сейчас с этим туго: как еретики заняли город, честному христианину негде выпить чарку-другую.

Торговец не удержался от соблазна: сделав длиннейший глоток из фляжки, он расплылся в улыбке и потянулся к ней еще раз. Но тут его ожидало разочарование: фляга была пуста.

– Всё?
– огорчился старший из горожан.
– Я только разохотился, а ты, дружок, все и вылакал!

– Пустое, Блажек! Тут есть одно местечко, там за три пенязя можно славно выпить сливовицы.

– Пойдем и ты, дружок, с нами уж заодно. Случай в наше время редкий.

Толстяк колебался, но, видно, страсть к пьянству преодолела. Спустя какой-нибудь час все трое сидели в маленькой конуре, а на столе перед ними стояли два кувшина: из одного горожане потчевали торговца, а из другого не менее усердно наливали себе, опрокидывали разом, кряхтели и поспешно закусывали капустой. Лицо торговца цветом уже напоминало бурак, глаза подернулись влагой, а толстые, отвислые губы пытались что-то выговорить.

– Как тебя звать-то, приятель?
– заикаясь, спросил молодой горожанин.

– В миру Францем звали...

– Как это - в миру?
– полюбопытствовал Блажек.
– Ты что же, может, из этих гонимых ныне еретиками?
– понизив голос, спросил он.

Торговец сокрушенно закивал головой и плачущим голосом захныкал:

– Друзья мои, друзья мои, вы, я вижу, тоже из страха скрываете лицо свое от проклятых богом еретиков! Откроюсь вам: был я братом достохвального и святого ордена доминиканцев, много труда положил на борьбу с ересью, но вот, как видите, приходится забыть, что был я брат Горгоний, и называть себя мирским именем - Франц.

Гавлик и его друг только покачали головой.

– ...Я не могу вам раскрыть... но они все равно погибнут!
– закончил брат Горгоний, с величайшим трудом выговаривая слова, и его голова бессильно упала на грудь.

– Налей ему еще разок!
– шепнул Блажек приятелю.

Тот проворно налил монаху до краев кружку.

– Теперь за святого Яна Крестителя!
– громко сказал Блажек, придвигая кружку покачивавшемуся на скамье монаху.

Тот механически взял кружку, долго, бессмысленно глядел на нее; лицо его стало бледным, рот был раскрыт. На секунду сознание, видимо, вернулось в его опьяненную голову.

– Бра-тья,-еле вымолвил он,-я изне-мо-га-ю... и, наве-ерно, ус-ну... за час до за-хо-да раз-бу-ди-те... умоляю...

Дрожащей рукой он медленно поднял кружку ко рту и, закрыв глаза, проглотил свою последнюю порцию сливовицы. Кружка со стуком выпала из бессильно раскрывшихся пальцев, а голова тяжело опустилась вниз.

– ...и все... они по-гиб-нут, - едва слышно пробормотал засыпающий брат Горгоний и свалился боком на скамью.

Через минуту в каморке раздавался свистящий храп.

Блажек повернулся к товарищу:

– Кажется, готов. Зови Штепана.

Тот выскользнул из комнаты и через минуту возвратился со Штепаном.

– Обыщите эту свинью поскорее!
– шепнул Штепан.
– Пока он дрыхнет, осмотрите все хлебцы.

Все лежавшие в корзине хлебцы были тщательно проколоты длинной спицей, и наконец, к великой радости Штепана, в одном из них, с нацарапанным сверху крестом, спица наткнулась на какой-то предмет. Хлеб был разрезан - внутри лежала плотно свернутая бумага. Штепан развернул ее и быстро пробежал глазами. Тотчас спрятав ее в карман, он сказал Блажеку: