Шрифт:
– Ишь, как выучил! Словно заправские воины!
Когда все лестницы были приставлены, Жижка одним прыжком вскочил на перекладину ближайшей лестницы и коротко, но совершенно спокойно скомандовал:
– Теперь за чашу! За мной, детки!
– и устремился наверх.
За ним - Рогач с Ратибором, а по другим лестницам - все остальные воины.
Не прошло и нескольких минут, как все пятьдесят человек были уже на стене.
Один часовой был оглушен и связан, но второй в ужасе крикнул:
– Тревога! Тревога! К оружию!
– и тут же упал с разрубленной головой.
– К воротам! Ратибор, тащи молот!
– разносился мощный голос Яна Жижки.
Ратибор, едва поспевая за Жижкой, сбежал со стены и кинулся к воротам. За ним скатывались все его воины. Навстречу им выскочили несколько заспанных солдат.
– Сдавайтесь!
– крикнул Ян Жижка, взмахивая мечом и прикрывая грудь щитом с изображением рака.
– Чаша! Чаша!
– орали воины, бросаясь на солдат.
Увидев себя окруженными невесть откуда появившимися воинами, солдаты, как по команде, упали на колени и подняли руки вверх:
– Милости! Мы тоже за чашу!
– Ратибор, сбивай замки и открывай ворота! Спускай мост, живо!
– продолжал доноситься из полумрака решительный голос Жижки.
Несколько ударов молота - и ворота с гудением и скрипом распахнулись. В это же время был спущен подъемный мост через ров. Еще секунда - и Ян Гвезда во главе нескольких сот ополченцев ворвался в ворота, а воины бросились вслед за Яном Жижкой к замку.
Там уже началась тревога. Немецкие рыцари полуодетые выскакивали наружу и тут же попадали в крепкие руки новоместских ремесленников. Ян Жижка вместе с Ратибором и его воинами уже бежал по хорошо ему знакомым коридорам и залам вышеградского замка.
При сером свете наступающего осеннего утра толпы воинов разбежались по замку. Залы наполнились топотом ног, криками, лязгом оружия, звоном разбитых стекол, стуком опрокинутой мебели и жалобными воплями раненых.
Ян Жижка сильным ударом ноги вышиб дверь в королевский зал и устремился с обнаженным мечом внутрь. В зале стояла группа полуодетых рыцарей и несколько впереди - пожилой высокий шляхтич с мечом в руке.
– Эге! Кого я вижу! Пан Ян Жижка из Троцнова! Старый приятель!
– невозмутимо воскликнул пожилой рыцарь.
Ян Жижка, тяжело дыша от быстрого бега, остановился и, переложив меч в левую руку, вытер со лба пот и тоже широко усмехнулся:
– Он самый! Приношу извинение уважаемому бургграфу Вышеграда пану Рацку Кобыле, что потревожил его в столь ранний час, но у меня явилась нужда взять Вышеград для чаши.
– Что же, я не против чаши. А коли замок уже взят вами, так что ж тут и говорить! Яну Жижке сдаться - не позор.
– Старый рыцарь протянул Яну Жижке меч, который победитель тут же вернул Рацку Кобыле.
– Дает ли пан Рацек рыцарское слово не поднимать оружие против чаши?
– спросил Ян Жижка.
– Слово чести чешского рыцаря и за себя и за всех моих людей, а что касается немецких наемников, так делайте с ними что хотите.
Когда с первыми лучами бледного осеннего солнца Штепан миновал вышеградский замок, держа путь на юг, он приостановил коня и прислушался: вся Прага гудела от колокольного звона.
Вышеград пал.
2. ГАНАКСКИЕ ВОЛКИ
На перекрестке двух дорог, у самого края глубокого, поросшего густым кустарником оврага, отдыхали двое нищих. Один из них, низенький, коренастый, заросший черной бородой, был занят вытаскиванием засевшей колючки из черной от загара и грязи ступни. Его товарищ, сидевший под тенью куста, был горбат, а лицо его представляло сплошную гнойную язву, покрытую серыми струпьями и багровыми нарывами. Руки горбуна тоже были сплошь покрыты нарывами. Дорожные котомки и длинные посохи валялись рядом.
Горбун нетерпеливо взглянул на товарища:
– Ну, скоро ты там кончишь возиться?
Тот что-то неясно пробормотал в ответ, стараясь захватить грязными длинными ногтями кончик чуть виднеющейся колючки. Но вот, сморщившись от боли, он сильно дернул рукой и удовлетворенно крикнул:
– Ага! Вот она, проклятая!
– При этом он торжествующе протянул вынутую колючку к самому носу товарища: - Смотри, целое бревно!
Нищий говорил очень неясно, его речь скорее напоминала нечто среднее между мычанием и лаем, и только привычное ухо было способно понять его.