– Если вы мне не ответите, то я вам ничего рассказывать не стану, - я проглотила еще один кусок мяса, почти не проживав его. В горле на миг стало больно, но потом эта боль прошла.

– Они сейчас тоже обедают.

– Так чего же вы от нас хотите? – я облизала пальцы, наплевав на то, что они были грязными.

– Значит, ты утверждаешь, что твоя шайка не имеет никакого отношения к бомбе в моей машине? – мужик внимательно смотрел мне прямо в глаза.

– Да. Это просто тупая случайность.

– Очень хочется в это верить. Тогда расскажи-ка мне, как это вы втроем докатились до такой жизни? – мужик закинул ногу на ногу, а руки спрятал в карманах своего расстегнутого пальто.

– Вас действительно это интересует? – я бы искренне рассмеялась, если бы голова не болела.

– Мои люди сейчас ищут виновника происшествия и у нас есть еще где-то час, перед тем как придет ответ. Так что, считай, что ты меня просто развлекаешь.

– Я вам не игрушка, чтобы развлекать! – я бросила вилку и схватила стакан воды, чтобы смочить горло.

– Сейчас у тебя нет выбора, - всё так же спокойно ответил этот упырь. – Лучше скажи спасибо за то, что я тебя своим парням не отдал. Поверь уж, последние, чем они с тобой занимались, так это разговорами.

Время продолжало идти, и вместе с голодом появилось желание попить. В маленьком окошке уже был виден день, но никто всё так же не приходил. На выносливость, значит, решили проверить? Чтобы не думать о еде, я уселась в старом кресле и заснула. Мне ничего не снилось, я вообще редко вижу сны. Когда я проснулась, уже была ночь, и меня почему-то стало лихорадить. Я заболевала, и сейчас для этого было ну совсем неподходящий момент.

Губы потрескались и пекли. Хотелось раздеться, но я не могла, я просто не чувствовала рук. У меня походу поднялась температура, и этот внутренний жар нужно было чем-то погасить, например, стаканом воды. Пусть вода будет из-под крана или из лужи, но главное, чтобы это была именно вода.

Пытаясь снова заснуть, чтобы не тратить остатки сил, я вдруг сквозь шум в ушах услышала чьи-то шаги за дверью. Почему-то сомнений никаких не было, это пожаловал тот мужик со шрамом на пол лица.

Я не шелохнулась, когда входная дверь открылась. Если все они рассчитывают, что я припаду к их ногам и буду рыдать, молить о пощаде, то, как бы ни так. Моей вины ни в чем нет, и я не видела смысла просить прощания… ни за что. Дверь закрылась, и в масштабах этой маленькой комнатушки теперь находился еще один человек.

Шмыгнув носом, я ощутила, что жар в моей груди будто завибрировал, задрожал. Хорошенько кашлянув аж до слез и сухой боли в горле, я глянула на свои несчастные руки. Кровь на запястьях уже давно запеклась, пальцы синие и холодные.

– Ну что? Теперь ты будешь сговорчивей? – мужчина подошел ближе и остановился в нескольких шагах от меня.

– Так почему же не отдали? – с вызовом спросила я.

– Не посчитал нужным. Ну, так?

– А вы сами не понимаете? Вы же вроде крутитесь в преступном мире, судя по вашим методам добывать информацию. Жизнь заставила.

– Сколько тебе?

– Девятнадцать.

– Думал, ты младше, - он вдруг улыбнулся, но не кривой ядовитой ухмылкой, а обычной непринужденной улыбкой.

– Все мне так говорят, - я снова взяла вилку и продолжила есть.

– Глаза у тебя необычные.

– Ага, как у ведьмы, - вспомнила я ему его же слова.

– В них действительно есть что-то ведьмовское. Так, а родители твои и твоих друзей где?

– Ну, у меня была мать. Я плохо ее помню. Точно знаю, что у нее такие же, как и у меня глаза были. Она меня своей матери, типа моей бабушке оставить хотела, но та отказалась. Кричала ей, что с ублюдками нянчиться не собирается. Короче, кинула меня мама у порога детдома. Потом, когда я немножко подросла, бабка моя вдруг решила проявить милость и забрать к себе, но я не согласилась. От нее же узнала, что мама покончила жизнь самоубийством. У Леси и Пети истории ничем не лучше, - я елозила вилкой по тарелке, ощущая подступившую к самому горлу тоску и душевную боль. Но я быстро подавила свои чувства, не собираясь до конца раскрываться перед этим мужиком.

– Как на улице оказались?

– Просто сбежали. В детдоме жизнь была скотской, лучше уж под открытым небом жить.

– Чем зарабатываете?

– Разными способами. Леська картины продает свои, Петя иногда листовки раздает. Бывало в переходах пели, но нас быстро погнали, там вся территория между своими поделена. Воруем, в основном кошельки, если удастся телефоны. Так и живем.

– Проституция?

– Фу! Нет, - я скривилась и потянулась за таблетками, голова уже будто начинала плавиться. – Леська вообще по девчонкам, да и без любви не захочет никогда. А я еще не так низко пала, чтобы спать за деньги.

– Гордая значит?

– Кроме гордости ничего больше нет, и то иногда приходиться забывать о ней.

– Теперь мне кажется, девочка Алиса, что ты гораздо взрослей своих девятнадцати лет.

– В душе мне давно больше сорока, - отшутилась я и тут же словила себя на мысли, что теперь этот муж со шрамом не похож на полного урода как внешне, так и внутреннее.

– Ладно, - он поднялся на ноги и застегнул пальто. – Я отпускаю тебя и твоих друзей.

Я даже не поверила своим ушам. Может, у меня из-за температуры галлюцинации уже начались?