— Ничего ты мне не сделаешь, но на всякий случай запомни: мы еще раз увидимся с тобой, но… — дьявол замолчал.

— Что «но»? — не выдержал Фома. — Что ты хотел сказать?

— Это будет перед твоей смертью, — спокойно продолжил дьявол и не спеша вышел из хорошо охраняемого кабинета Великого инквизитора…

Подлетев к знакомому окну, дьявол немного замешкался, размышляя над тем, стоит ли ему навестить соседку или дать девочке немного отдохнуть от его шуток.

Ник сразу почувствовал его присутствие. В отличие от других людей, которые никак не реагировали на это бестелесное существо, Николай Морозов всегда знал, когда дьявол рядом. Всегда в такие моменты в его душе начинала звучать «Дьявольская трель» Тартини, но не та, какой ее запомнил композитор, а та самая, подслушанная во сне, когда сам дьявол играл ему ее на скрипке.

— Вернулся, — грустно сказал Ник, чувствуя, как чужая сущность проникает в его тело, — а я-то надеялся…

— Мальчик, — поучительно произнес дьявол, — тебе не на что надеяться. Мы заключили договор, и я всегда буду возвращаться, потому что я так хочу.

— Но я больше этого не хочу!

— Об этом надо было думать раньше, — в голосе дьявола не было ни издевки, ни превосходства, только легкая грусть. — Почему вы никогда не задумываетесь о последствиях своих поступков? Хочешь, я тебе покажу сейчас, что ты потерял?

— Я и без тебя знаю, что потерял, — окончательно вышел из себя Ник, — я потерял свободу. Но я был слишком мал, чтобы это понимать…

— Хуже, мой мальчик, все гораздо хуже, — возразил дьявол, — ты потерял несоизмеримо больше, ты потерял свет!

Ник не понял, что ему попытался объяснить его «квартирант», но почувствовал, что в этих словах есть что-то важное, настолько важное, что лучше этого и не знать.

— Почему ты сбежал без моего ведома? — строго спросил дьявол.

— Потому что я так захотел! — ответил с вызовом молодой человек. — А что, нельзя было? Это ведь мое тело, и я тоже имею право им распоряжаться.

— Это НАШЕ тело, — поправил его дьявол, — и ты должен был меня дождаться, прежде чем что-то предпринимать.

— Если это, как ты говоришь, НАШЕ тело, то почему ты позволяешь себе принимать единоличное решение, даже не поинтересовавшись, хочу ли этого я? — взорвался Ник. — Или здесь играют роль только твои амбиции, а мои чувства не так уж важны?

«Вот так всегда, — подумал дьявол, — они видят и слышат только себя и не хотят при этом замечать свою вину, свои недостатки и просчеты».

— Ник, — объяснил он устало, — если ты был чем-то не доволен, то почему не стал возражать? Никогда, слышишь меня, никогда ты даже не попытался возразить мне. Никогда не пошел против моей воли. Так какие у тебя могут быть ко мне претензии?

Скрипач встал и достал из футляра свою скрипку и заиграл. Это была удивительная музыка, которую не дано было услышать ни одному смертному. Музыка, рождающая свет. Не обжигающий сетчатку глаз свет солнца, не дрожащий, едва заметный в ночи огонек свечи, не равнодушно-холодное сияние ламп и прожекторов, нет, это был совершенно иной свет.

Ник почувствовал, как покидают его все обиды и тревоги, как исчезает боль, как становится на душе тихо, спокойно и тепло. Хотелось смеяться и петь. Свет казался живым и нежным, он гладил Ника по голове, что-то шептал на ухо, и все, что мучило парня в этой жизни, растворялось в нем, исчезало, уступая место блаженству, описать которое он никогда бы не смог, даже если бы очень захотел.

Музыка, ставшая светом, свет, ставший музыкой, — они слились в единое целое, хотя представить подобное было невозможно.

И вдруг все закончилось. Ник даже вздрогнул от неожиданности. Музыка прервалась, и все вернулось на круги своя. Это было страшно, как будто во время операции перестал действовать наркоз. Нет, все стало еще хуже, чем было, потому что теперь ему было с чем сравнивать.

Боль, страх, обиды, тревоги вспыхнули еще сильнее, чем раньше, причиняя невыносимые страдания.

— Еще! — умоляюще попросил парень, — еще немного, пожалуйста.

Но дьявол уже вернул скрипку в футляр и закрыл его. Он понимал, что причиняет Нику страдания, но хотел, чтобы тот понял, что он потерял, заключив однажды в детстве этот договор. Что смерть, которой он так боялся, вовсе не так уж страшна и есть вещи пострашнее…

— Зачем? — спросил обреченно Ник. — Зачем ты позволил мне это почувствовать?

— А зачем ты сбежал без моего ведома? Это было нечестно с твоей стороны. Разве я когда-нибудь тебя обманывал?

— Я хотел немного свободы, капельку. Чтобы забыть о нашем договоре и вновь стать тем, кем я был до встречи с тобой, — грустно признался Ник.

— Зря, если бы ты остался, то ты бы кое-что узнал важное. Очень важное. А теперь я даже не знаю, стоит ли тебе об этом говорить.

— Что? Говори! — напрягся Ник, почувствовав неведомую угрозу.