Open the oldest wounds

These memories haunt me

Your secrets and crooked smiles

They torment and taunt me

(Miracle of Sound, Sweet L.A.)[1]

Под колесами экипажа хлюпали грязь и талый снег, низкое небо повисло над городом Лонгвил тяжелой серой ватой. Холодный и влажный мартовский ветер забирался под одежду, пробирая до костей. Анхельм Ример и келпи Фрис подъезжали к поместью на Каштановой аллее. Герцог всю дорогу читал газету, а Фрис спал; друг с другом они не разговаривали уже неделю. Нет, они не поссорились, просто в какой-то момент им стало совершенно не о чем разговаривать, и все общение между ними ограничивалось лишь необходимыми фразами вроде «передай солонку» или «нам туда».

Наконец в окошке экипажа показался родной дом, Анхельм свернул газету и тяжело вздохнул. Сегодня он, конечно же, никуда не поедет и с дядей ни о чем разговаривать не будет. Сегодняшний вечер будет целиком и полностью посвящен отдыху после дороги и близким людям, к которым теперь герцог относил только своих домашних: кухарку Адель Пюсси, дворецкого Тиверия Фловера и их внучку Милли Фловер. При мысли о разговоре с дядей комок встал в горле: с того самого дня, когда Илиас сообщил ему, что потерянный наследник трона есть никто иной как Анхельм, и объявил условия помощи, он чувствовал себя одураченным, обманутым, преданным… Самый близкий человек, дядя, который вырастил Анхельма, который столькому научил его, от которого в большой степени зависело благосостояние (как умственное, так и материальное), этот человек… всю жизнь обманывал его.

Карета покачнулась и остановилась. Анхельм дождался, пока кучер откроет дверцу, вышел и сладко потянулся. Следом за ним на холодную улицу выбрался сонный келпи. Мужчины выгрузили багаж из кареты и понесли к дому. Поднявшись по невысокой парадной лестнице, Анхельм постучал в дверной молоток, и спустя пару минут ему открыл Тиверий.

— Пресветлая Сиани! — выдохнул дворецкий. — Сынок! Вернулся! Адель! Иди сюда скорее, Анхельм вернулся!

На его оклик сбежались все домашние. Как обычно, Адель стала причитать, Милли заплакала, Тиверий молчал, будто рыба. А сам герцог сгреб все свое небольшое семейство в объятия, положил голову на макушку названной матери и долгое время наслаждался их присутствием, с удивлением осознавая, насколько же сильно он по ним соскучился. Да, права была принцесса Фиона: родители — не те, кто родил, а те, кто вырастил и вложил часть своей души в ребенка.

— Фрис! Святые боги! И вы здесь, как это хорошо! — неожиданно радостно поприветствовала его Адель и прижала к широкой объемной груди. Келпи немного неуклюже обнял ее и мягко отстранился. Сдержанно улыбаясь, он пожал руку Тиверию и приголубил Милли, утиравшую слезы радости платочком.

— Сыночек мой, родненький… — причитала Адель, снова прижимая Анхельма к себе и ведя его в гостиную. — Устал с дороги?

— Страшно! — улыбнулся герцог.

— Пойдем присядем, не могу я долго стоять. Спина болит.

— Снова?

— Неделю назад было семь лет как Юргена не стало. Мысли, мысли… Вот и схватило.

— Подожди, снег сойдет, дорога высохнет, и отправлю вас всех на воды, — пообещал Анхельм.

Они прошли к диванам в дальней части холла, где горел камин и было тепло. Адель села на диван и потянула за собой Анхельма, а Тиверий стал менять прогоревшие дрова на новые.

— Родимый мой, как давно тебя не видела! Будто вечность прошла. Какой ты загорелый! Точно пшеница стал. А с волосами что сделал, негодник?.. — мягко спросила Адель, наглаживая руки названного сына, и Анхельм смущенно засмеялся, тряхнув темными прядями. — Ты теперь на отца похож. Тиверий, ну погляди! Вылитый Вольф! Копия!

Тиверий покивал, продолжая возиться с камином.

— Надоело, мам. Захотел вот… — тихо ответил он, усаживаясь рядом и с сыновней нежностью целуя пухлые ее руки, покрытые мозолями от кухонных ножей, чуть шершавые от бесконечных хозяйственных работ, но самые родные на свете. — Я так страшно по тебе соскучился! Отец, хватит там копаться, иди сюда! И ты, Милли, тоже! Мои вы родные…

Фрис стоял у книжной полки с таким видом, словно чувствовал себя лишним при этой сцене воссоединения семьи.

— Сынок, прости, что спрашиваю, прости, что раны свежие тереблю, но… Как ты держишься? — спросила Адель, с тревогой вглядываясь в глаза названного сына.

Анхельм на мгновение замешкался с ответом, и Адель продолжила, не дав ему уточнить.

— Ах, пресветлая Сиани! Когда я узнала, у меня так сердце заболело! Ох, боги несправедливы — забирать такую добрую душу! Она такая хорошая была, такая добрая… — всплакнула мадам Пюсси и прижала платок к глазам. — Будто еще вчера ее видела. Теперь вот… кажется мне. Каждый день во сне ее вижу, на улицах встречаю средь людей. Гляну — лицо ее, моргну — не она вовсе. Я уж и в храм ходила, и о спокойствии ее молилась, да все не помогает… Бедняжечка Рин…

Анхельм изменился в лице, не понимая, о чем вообще говорит Адель. Взял ее за руки и вгляделся в глаза.

— Мам, подожди. Ты о чем?

— Ой, сыночек… Милли, принеси газетку-то.

Девушка побежала в коридор, порылась в стопке сложенных газет и принесла Анхельму. Тот взял ее в руки, уже догадываясь, что увидит. На первой странице громадный заголовок: «Легендарная убийца Рин Кисеки мертва». Под ним — фотография левадийского качества с изображением королевского зала, где проходил показ. На полу — Рин с огромным кровавым пятном на груди. Рядом с ней — Кастедар, чье лицо плохо пропечаталось, и тот самый руководитель операции… Глаза Анхельма затуманились, сцена возобновилась в памяти ярко и отчетливо, до мельчайшей детали: Рин бежит к нему, ее тело жалят выстрелы, но она не обращает внимания. На ее пути вдруг вырастает Кастедар со зловещей ухмылкой на бледных, словно бескровных губах. Рин тянет к нему руки и кричит «помоги», а он выстреливает ей прямо в грудь. Кулаки герцога заныли, он вспомнил, как ударил демона по лицу, как ему хотелось медленно разорвать его на кусочки…