***

Полутемный бар был так же полон, как в первый день соревнований. Разъехались многие: гонщики, персонал, – но многие и оставались. Оставались менеджеры, занятые подбором игроков, и даже сами игроки, подыскивающие новые контракты. Журналистов, кажется, стало даже больше, чем прежде. Проигравшие сегодня команды тоже остались на ночь: без спешки собрать оборудование, упаковать вещи, чтобы отправиться по домам с утра. За одним из столиков сидели Хьорно и Таннэль. Парней связывали приятельские отношения с тех пор, как они гонялись пару лет в одной команде. Обоих теперь разбирало любопытство.

– Это был парень из «Большого спорта», – громким шепотом рассказывал Таннэль. – Я сам потом узнал у медиков.

– Как тебе это удалось? – изумился Хьорно. Врачи спортивного центра никогда не отличались болтливостью.

– А что такого? – Таннэль пожал плечами. – Мы пошли с командой на процедуры, а я смотрю – вроде у одного лицо знакомое. У медика. Он там что-то делал, я и подошел. Спрашиваю: ты же там был? Ну, он и рассказал.

– Что журналист?

– Фотограф. Я же там камеру подобрал. А у парня и удостоверение с собой было во внутреннем кармане. Так что его сразу опознали.

– А что с ним, сказали?

– Вроде, живой, а так непонятно. О, а вон второй, – Таннэль украдкой ткнул пальцем в человека, сидящего в трех столиках от них. Молодой мужчина мрачно изучал взглядом содержимое стакана, стоящего перед ним. Хьорно обернулся и присмотрелся, насколько позволяло освещение.

– Знакомая физиономия. Он же постоянно тут шныряет. А с ним точно еще второй всегда был. Значит, тот?

– Да, я потом уже вспомнил. Его сложно было узнать. Слушай, мы же прямо по нему проехались! Эти две стокилограммовые дуры, да мы еще, тоже не пушинки. То есть, мы в него влетели. Прямо в лоб. Как он вообще выжил? А ведь мне еще вспышка какая-то померещилась. Точнее, блик. Это он нас снимал, понимаешь? Снимал, как мы его сбиваем!

– Да это ты выдумал! – рассмеялся Хьорно. – Невозможно разглядеть такие подробности.

– Да точно разглядел! – разгорячился Таннэль. – Вспомнил только не сразу. Жаль, что камера разбилась. Мне даже интересно стало, получилось у него что-нибудь или нет.

– А ведь могло и получиться, – согласился Хьорно. – У них на фотокамерах знаешь какая автоматика?! Точнее, чем у нас на гравах.

– Ну, это точно был его последний снимок. После такой выходки его наверняка уволят.

Выговорившись, Таннэль немного успокоился и с удовольствием принялся слушать рассказ Хьорно о сражении с чемпионом.

– Нет, ну я не хотел его совсем-то сбивать, – с честным видом говорил Солнечный парень. Потом рассмеялся и махнул рукой. – Ладно, может быть, и хотел. Разозлился. Ну вот честно, ты знаешь другой способ отнять у него мяч?

Таннэль помотал головой.

– Его только на обочину выдавливать и надеяться, что он там развернется, – усмехнулся Хьорно. – Курс держит железно. И если просто толкать его туда-сюда, толку никакого не будет. Как он вообще ухитряется в таком положении ездить? Мне было бы страшно.

– Мне тоже, – согласился Таннэль. – Ниммитон сам железный, и нервы у него непонятно из какого сплава. Что-то из космической промышленности, я думаю.

Хьорно рассмеялся.

– Наверняка! Этот с полосатым проклятием точно справится. Его такими фокусами не проймешь. Настоящий чемпион. Вот пусть он эту полосатую ерунду на себе и тащит! Я даже рад, что проиграл ему.

– И что, – хитро прищурился Таннэль, – нисколечко не жалко?

Хьорно на секунду задумался, возведя глаза к потолку, потом широко улыбнулся и помотал головой:

– Ни капли!

А сам вдруг подумал, что, наверное, слукавил.

***

Борко лежал, прочно зафиксированный на постели, непривычно бледный, привычно строгий.

– Ты мне даже ничего не рассказывай, – затараторил Васто прямо с порога. – Я тебе сам все расскажу. Они сказали, что продержат тебя здесь всего декаду. Представляешь? Интенсивные процедуры и все прочее. Придется потерпеть. Но зато потом они тебя выпустят, и я увезу тебя домой. Там, конечно, тоже придется поработать. В этом году ты вряд ли вернешься к гонкам. Но зато в будущем – точно!

Он придвинул стул, сел и улыбнулся, вглядываясь в глаза друга.

– Как хоть себя чувствуешь?

Борко подвигал бровями, пытаясь передать тот смысл, который обычно закладывается в пожатие плечами. Не преуспел. Так что просто ответил:

– Никак не чувствую. Правда, нос чешется, – добавил он после паузы.

Васто рассмеялся и потянул его за нос.

– По-хорошему, тебе бы уши надрать. Зачем ты с ним сцепился? Тебе Гасса говорил, чтобы ты от него отвязался?

– А я и пытался, – невозмутимо ответил Борко. – Но он прилипчивый.