Рю хотел пояснить, но тут до нас дошёл окрик одного из послушников:

– Фудо! Что нам теперь делать?

Никакой благодарности за спасение. Долгое время Отобе служил не просто тюрьмой, а единственным пристанищем, где их удерживали не только старейшины, а привычка. Прежнее мироздание рухнуло для них. Сейчас они – всё равно, что птенцы, выпавшие из гнезда.

Меня позабавило, что именно мне братья по несчастью предлагали решить за них свою судьбу. Какая честь… Но я не желал брать на себя такую ответственность.

– Почём знать мне? Отныне и впредь вы свободны. Выбирайте сами, как жить. Теперь Отобе в вашем распоряжении. Останьтесь здесь или разграбьте и сожгите монастырь. Ищите своё место, где угодно. Мне всё равно.

Мальчишки загалдели.

– Идём же.

Рю коснулся моего плеча и пошёл прочь со священной земли, пропитанной скверной. Не став дожидаться, как поведут себя ныне свободные люди, я зашагал следом.

Жизнь моя, давно зачахшая, спешила раскрыться опять.

[1] Цука-ито – шелковая лента, которой обматывают рукоять японского меча.

Глава семнадцатая. Раздор в Бакуто

113-ый день весны, 1868-ой год правления тэнно Иошинори

Я, Садара

Птичка напела о беде в обозримом будущем: скоро от меня избавятся. Заберут борёкудан[1], который я же и построил.

Но не соперники: с другими бакуто[2] и тэкия[3] поддерживалось мирное сосуществование. Никто не зарился на чужое достояние.

Заговор готовили подчинённые – верхушка Дзиротё-гуми[4]. Увы, доносчик не знал, кого и сколько они успели подкупить. Неважно.

Коли завелась плесень, выскребать надо всю.

Прознав о предательстве, остальные кумитё долго и упорно выжигают скверну. Живут в страхе получить нож в спину. Пока не исцелится язва, или заговорщики не прикончат их. Меня такое не устраивало.

Я вёл себя открыто, выжидая, когда изменники поднаберутся смелости, соберутся вместе и явят себя. Они знали, кто я. Им казалось проще навалиться оравой, чем посылать в спальню убийцу под покровом ночи.

Кто выживет, тот и царь горы.

Самым удобным для покушения был намеченный обед в чайной. Мы подводили итоги месяца и обсуждали дальнейшие действия Дзиротё-гуми.

Сегодня чайная старика Ёдзи была закрыта для обычных посетителей: здесь пировали якудза[5]. За столами сидело человек под двести – одна двадцатая борёкудана. Все, кого задействовали в Масуде. Другие разбрелись по хану и ждали указаний из города.

Вака-гасира[6] и сятэй-гасира[7] собрали вокруг себя кёдай[8] и сятэй[9] – шутили, вспоминали, как ловили мелких преступников. Зал содрогался от смеха. Самая обыкновенная обстановка.

Дэката[10], куми-ины[11] и сансита[12] вели себя тише, но ничуть не скромнее. От онигири[13] с тунцом они отвлекались только на служанок, которые подливали им бамбукового пива и приносили эдамамэ[14]. Девицы краснели, как варёные рачки: здесь утолялся один голод, а другой – нарастал.

Как почитаемый глава бакуто я делил пищу среди верхушки. Передо мной сидели старшие советники, мой кайкэй[15], сингиин[16] и со-хомбутё[17].

До кого доходил черёд отчитаться, тот бросал палочки и выкладывал итоги месяца в отраслях, нами занятых. А я просто ел и слушал, вставляя замечания, когда что-то не устраивало.

Очередь дошла до кайкэя. Покончив с мисосиру[18] в два глотка, он начал говорить:

– Господин, за последние тридцать дней мы отправили свыше четырёхсот должников на поденные работы в Ому. Прибыли итого – двадцать восемь тысяч мон. Проигравшие в маджонг[19] и ойтё-кабу[20] оставили нам доход в триста пятьдесят обанов[21]. Юкаку Масуды…

За подсчётом денег я потянулся к кусочкам якитори[22] на палочке. Сорвал зубами одно куриное сердечко и стал усиленно жевать. Между тем заговор пришёл в исполнение.

Подначенный новичок посчитал, что деловая болтовня отвлекла меня, и был прав. Он подкрался сзади в крысу и немедля всадил меч в затылок новому отцу.

Пригрел змей, называется.

Лезвие легко пронзило плоть, толкнув голову вперёд. Оно упёрлось в зубы, раздвигая их, порезало губы и вышло наружу через рот.

Разъярённый, я скосил глаза, смотря на него, и захрипел для вида.

Дюжий молодец надавил на клинок, и я пал лицом в блюдо с суши, вдыхая запах сырой рыбы. Рука случайно смахнула чашку чая рядом. Напиток расплескался по полу.