– О, нет, чудовищно! Невероятно, что человеческое существо дошло до такого предела. Как можно так ожесточиться?

– Я служил напоминанием, оскорблением, изменой, разрушившей его жизнь. Вся его лютая ненависть вдохновлялась моим существованием, довлела надо мной постоянно. И говоря по справедливости, то не его я должен ненавидеть, а оставившего меня у него, кто слишком поздно забрал меня, боясь, что его родная кровь прольется на эшафоте: отца Ренато Д'Отремона, который был и моим отцом.

– Так вот какая история! – в замешательстве воскликнула Моника.

– Да. Теперь ты знаешь полную или, по крайней мере, большую часть. А теперь, когда твое любопытство удовлетворено, забудь об этом, как я.

Он выдернул левую руку из рук Моники и быстро сменил курс. От резкого толчка Моника покачнулась, а он подхватил ее, возвращая на место.

– Взгляни. Это Синт-Эстатиус. Мы обойдем его стороной, а завтра окажемся в Бастере. Увидишь, какая это красивая земля. Обещаю тебе хорошую прогулку по ней.

– Хуан, я начинаю понимать вас. Вернее, понимаю совершенно.

Голубое небо потемнело, украсилось звездами, а Моника видела гигантский силуэт горы Мизери. Теплый и мягкий воздух, спокойное море, словно лагуна тихих вод, которую окаймляли кружева серебряной полной луны. Моника накрыла плечи шелковой накидкой, чуть прикрыла голову и вздрогнула, ощутив на себе пристальный взгляд Хуана:

– Какой белой ты выглядишь под луной! Белой и сверкающей, как звезда. Что-то есть такое в тебе. Ты как звезда, отраженная в водоеме. Вроде она рядом, но видно лишь ее отражение. На самом деле она очень далека, в миллионах миль.

– Какая глупость! – покраснела польщенная Моника. – Почему вы мне это говорите? По-моему, утверждение не совсем справедливо. Когда этим вечером я уверяла, что понимаю вас…

– Ты хотела сказать, что сочувствуешь. Я прекрасно понял.

– Нет. Я поняла, потому что вдруг осознала многое. Сострадать – это другое. Сочувствовать можно даже тогда, когда мы не очень хорошо понимаем, сочувствовать страдающим. А кто не страдает в этом мире? Все страдают, всё страдает. Как правило, каждый понимает и чувствует собственные муки, но прекрасен момент, когда наше сердце рвется и переполняется от чувств по отношению к другому сердцу, страдавшему больше, и которое имеет большее право на нежность и огромную любовь.

Быстрым движением она взяла левую руку Хуана, повернула жесткой ладонью вверх и в непреодолимом порыве дрожащим поцелуем прикоснулась к длинному шраму.

– Моника, – глубоко потрясенный спросил Хуан. – Что ты делаешь?

– За вашу боль ребенка, Хуан, за эту жалость, которую никто не проявил, и за все, что вас еще ранит.

Она смотрела ему в глаза с новым, неожиданным волнением, открывая сердце, и он побледнел, избегая этого взгляда. Под белой атласной кожей бежала с новым жаром алая тропическая кровь. На мгновение стерлось все: прошлое, мечты, воспоминание других горящих губ и глаз. Посреди корабля Хуан Дьявол не чувствовал под собой ног, словно весь переполнился, словно целый мир находился в его непокорных волосах, могучих руках, чувственных губах и больших итальянских глазах.

Моника задрожала, когда он освободил руку из ее нежной тюрьмы, и рука легла на хрупкую талию, медленно отводя к запертой двери единственной каюты «Люцифера». Она чувствовала, словно ее пронзила незнакомая сила и одновременно слабость, словно она сдалась. Она не сопротивлялась и не возражала. Словно пена волн, которые море приносило и уносило, она принадлежала Хуану Дьяволу.

– Доброй ночи, Моника, отдыхай. Выспись хорошенько, потому что завтра будет бурный день. Есть на что посмотреть в Сент-Кристофере. Тебе понравится.

Он бесшумно удалился тихим и твердым шагом босых ног, а она неподвижно и пораженно стояла с одним именем Хуана в горле и жаром широких рук, разжигавших атласную кожу. Почему он оставил ее сейчас? Почему не подошел к ней, словно с сомнением ожидая первую ночь? Без него как будто закачался весь мир; без него она почувствовала одиночество, холод, но не позвала его. Волна смущения зажгла щеки и выплеснулась доселе неведомыми ей слезами. Она подумала о стольких женщинах, которые без тени сомнения кидались в его объятия. О портовых падших женщинах, распутницах таверн, соревновавшихся друг с дружкой. Она подумала об Айме и жгучая волна неясных чувств овладела ей: гнев, ярость, смущение, почти ревность. Резко она вошла в каюту и яростно заперла дверь.

– Ана, Ана! Просыпайся, дура!

– Ах, черт побери! Постоянно вы меня оскорбляете.

– Постоянно ты раздражаешь меня и постоянно спишь. Выйди, прогуляйся по дому. Сходи и посмотри, что делают остальные.

– Сейчас? Ай, моя хозяйка, сейчас три утра. Даже не глядя можно понять. Ни хозяйка София, ни сеньора Каталина не вернулись из столицы. Что касается нотариуса и сеньора Ренато…

– Ренато продолжает пить?

– А как же, хозяйка. Бродит, как тень. Иногда в кабинете валится на диван и там дремлет. Потом встает и снова пьет, снова бродит. Но со вчерашнего вечера он ничего не просил.