– Не расстраивайтесь, хозяйка, ничего с ним не случится, – попытался успокоить Сегундо.

– Но он пошел в таверну напиться.

– Нет, сеньора, не бойтесь. Капитан никогда не напивался, и даже никогда не приближался к подобному состоянию. На «Люцифере» он даже не контрабандную водку не пил. Капитан – настоящий мужчина, хозяйка. И вы это знаете лучше всех.

Моника почувствовала, что краснеет, и избежала искреннего взгляда Сегундо Дуэлоса, наивного благодаря своей открытости. Она с трудом выносила категоричную форму, с которой остальные связывали ее с Хуаном, как клейменное железом животное, как какую-то необычайную собственность. Но нет, это не совсем так. На губах Сегундо Дуэлоса играла товарищеская улыбка, почти сообщническая, и дружелюбно он извинился: – Сеньора также знает прекрасно, что у капитана золотое сердце.

– Хуан хороший? Вы хотите сказать, что с остальными, с вами…

– Он суров, но никто не упрекает Хуана Дьявола, ведь он делает что угодно быстрее и лучше всех. С ним мы чувствуем уверенность. Когда он приказывает, мы не спрашиваем, почему, да зачем. Мы знаем: «Он прав». И он всегда прав. Только когда он привез вас… Ладно, простите, болтливость – мой недостаток.

– Я хочу, чтобы вы говорили со мной откровенно.

– Ну, на откровенность вы не рассчитывали. Да простит меня сеньора, как и капитан. Но на «Люцифере» такого еще не было. Ясно, еще до настоящего момента капитан не собирался жениться и не позволял подниматься женщине на борт «Люцифера». Капитан отчаялся, потому что вы заболели в свадебном путешествии. Он был вне себя, и я по глупости вывел его из себя. Но теперь вы хорошо себя чувствуете, и все мы очень довольны.

Он искренне улыбнулся. Было что-то простодушное и наивное в этой улыбке и неожиданно Моника почувствовала себя утешенной, уверенной, спокойной, и хотела опереться на него.

– Хотите, я покажу вам деревню, хозяйка?

– Нет, я немного устала. Почему бы нам не пойти прямо в то место, куда указал Хуан? В таверну. Это далеко?

– Это внизу. И это не совсем таверна, а наподобие маленькой гостиницы, она очень красивая и чистая. Вон там, где заканчиваются деревья.

– Пойдем искать Хуана.

– Хочешь, я понесу тебя на руках? Нам придется пройтись чудь больше, чем остальным до пляжа. Не забудь, там внизу мы оставили лодку.

– Нет… Нет… Мне хорошо. Не нужно.

– Ну тогда в путь.

Медленно, опираясь о руку Хуана, позволяя вести себя по узкой каменной тропинке, спускалась Моника с вершины Саба, пока наступал вечер. Она выпила бокал благородного вина и новый жар бежал по ее крови, новый луч показался в ее ясных глазах. Это было странное и глубокое чувство, почти что радость, которую она не ощущала уже долгие годы, или вообще никогда. Да, теплое вино, пахнущее корицей и гвоздикой, имело магический секрет. Она уже не чувствовала стыда от обнаженных рук, разноцветной юбки, светлых волос за спиной. Она словно плыла, и поверхность, по которой она ступала, имела особую мягкость.

– Какой же это красивый остров! Все жители кажутся счастливыми. Кажется, нет ненависти и амбиций.

– Конечно же есть. Где есть человек, у которого нет недостатков?

– Вы думаете, что люди плохие?

– Да. И женщины тоже не исключение. Люди плохие, потому что страдают, потому что несчастны. Другие плохие, потому что эгоисты, и не хотят страдать ни за кого и ни за что. Другие, потому что им нравится плохое, потому что наслаждаются вредом и сеют горе везде, где проходят.

– Но вы не из таких, Хуан, – живо отвергла Моника. – Не из таких ведь, правда?

– Я? Кто ж знает!

Они остановились посреди тропинки. Совсем рядом пустынный пляж, куда они причалили. Мягко Моника чуть отошла от него и, взглянув на последний луч уходящего солнца, не удержалась от вопроса:

– Вы много страдали в детстве, Хуан?

– Лучше не говорить об этом.

– Почему? Вам больно вспоминать? У вас было жестокое детство, правда?

– Я помню немало. Я вспоминаю о нем каждый день, за исключением сегодняшнего дня. Не знаю почему, но так даже лучше.

– Это так лучше, понимаю. Я всегда думала, что ваше сочувствие и жалость к Колибри исходят из этого. Грустная история, подобная вашей. Вы прежде намекнули. Вы сказали, что… не знаю, но должна спросить, хотя вы и ясно выразились. Достаточно ясно, но я не осмеливаюсь предположить, что сказанное вами… Я поняла, что вы и Ренато… Но если вы сын…

– Ничей. Я Хуан без фамилии, один. Не спрашивай, не порть этот прекрасный день. Для чего? Я Хуан Дьявол, Хуан без фамилии, Хуан Хуана, как меня зовут некоторые. Я не Бог и не Дьявол. Я такой, какой есть. В конце концов, какая разница, от кого произошел человек? Разве спрашивают у деревьев, из какого семечка они выросли? Нет, не спрашивают, никого это не волнует. Это ведь не садовые растения и не розы в теплице; они вырастают дикими и свободными, не менее крепкие и красивые. Остается лишь благословлять их, что они дают нам тень, верно?

– Правда, Хуан. Вы красиво сказали. Никогда я так не думала, но звучит красиво.

– Вернемся на «Люцифер», Святая Моника?

Лодка пересекала ясные зеркальные воды, чистые, голубые, почти золотящиеся от отдаленной вспышки сумерек. Но Моника не смотрела на небо и море. Она смотрела на мужественное погрустневшее лицо, в темные горящие и выразительные глаза, на сына Джины Бертолоци, словно видела его впервые.

9.