Он сдернул накидку и заставил Монику опуститься к воде, чья гладкая поверхность отражала ее облик. Моника увидела в чистоте водного голубого неба приоткрытые губы, сверкающие глаза, немного растрепавшиеся светлые волосы. Увидела обнаженную шею, грудь, ладони, хрупкие руки, неподвижно соединенные, словно две белые лилии, и глаза посмотрели восторженно, увидев себя другой.

– Сколько лет ты не смотрелась в зеркало?

– Не… не знаю… – сомневалась взволнованная Моника. – На самом деле я немного смотрелась на корабле. Я выглядела в этом платье так глупо, несвойственно самой себе.

– Это платье простой деревенской женщины, которая живет, любит, радуется солнцу и чувствует его прикосновения. Посмотри на себя, разве ты не красива? Не прекрасна? Разве ты не такая же красивая, как и сестра? Пойми, что не оскорбление осознавать свою красотку, привлекательность и желанность для настоящего мужчины. Это не оскорбление, наоборот.

– О, замолчите! Оставьте меня, Хуан!

– Не оставлю, но не бойся, я ничего от тебя не потребую, пока ты не расположена. Почему хочешь умереть? Какая причина? Думаешь, не сможешь жить без Ренато? Я так не думаю. По-моему, ты не так сильно его и любишь. Ты всегда жила без него и не принадлежала ему, как и он тебе.

– У меня была надежда… – призналась Моника, борясь между стыдом и тревогой.

– Какая же ничтожная эта надежда! Твоей страсти не существовало, она оказалась ложью. У нас двоих была только безумная, отчаянная, тоскливая любовь, которая ушла сквозь ладони. Да, больно, да, мы ощущаем, как наши чувства отрываются от души. Надежда! Надежда, сон! Это ложь, Моника, ложь. Нет больше повязки на глазах, которая душила чувства. Сначала я возненавидел тебя, думал, ты вправду всего лишь послушный лик, украшающий алтарь, холодная, бессердечная, бездушная, бесчувственная. Я думал, ты наподобие святой. Это прозвище не насмешка. Святая Моника… Теперь я вижу, что ты оставила монашеские одежды, черные одежды и лживые чувства, что у тебя есть сердце, способное страдать и любить.

Они стояли у края источника. Моника закрыла глаза. Едва посмотрев на темный силуэт его отражения, она скорбно двинула белокурой головой:

– Почему вы так меня мучаете, Хуан? Для чего?

– Чтобы вылечить. Сначала у тебя заболела душа, а потом тело. Душа, больная старыми мыслями, глупыми суевериями. Ты не мумия, обернутая в бинты, и я хочу, чтобы ты жила, радовалась солнцу, и если после того как ты, ощутив себя настоящей женщиной, станешь и дальше думать, что весь мир зовется Ренато, то я соглашусь с тобой, что дать тебе умереть или убить было бы предпочтительней.

В ее ясных глазах отразилась печальная мольба больного и несчастного ребенка:

– Хуан! Хуан!

– Почему ты не забыла его? – бунтовал Хуан. – Что в нем такого, чтобы так его любить?

– Ничего. Что на самом деле нужно, чтобы любить?

Хуан сжал кулаки, вспоминая. Что такого в Айме, чтобы любить ее с такой свирепой и жестокой страстью? Как она сумела так разжечь плоть и душу, что довела до края безумного отчаяния? Он вспомнил ее духи, жар тела, теплую наготу, мягкие и нежные объятия, охватывавшие его шею, словно она подавляла его волю. Он вспомнил влажный и чувственный рот, нежный и резкий, и невольно вздрогнул, но отодвинул ее образ как бы рукой, и пригласил:

– Пойдем знакомиться с островом Саба. А, посмотри, вон там наши парни! – он позвал: – Сюда, сюда!

– Вы зовете их? – удивилась Моника.

– Конечно. Я так понял, что Сегундо Дуэлос тебе понравился. Вероятно, прогулка с ним покажется тебе приятней. Он хороший и дружелюбный паренек. Кроме одежды и некоторых подробностей, он может показаться изящным и элегантным, как сам Ренато Д'Отремон, сливки нашей аристократии, но он лучше сеньора Кампо Реаль.

– Что с вами? К чему эта насмешка?

– Это не насмешка, а стремление добраться до правды. Мужчинам кажется, что стоит умирать ни за что, ни про что. Все меняется из-за незначительных подробностей, по крайней мере, мне так кажется. Бумага, подпись, кольцо, одинаковые законные слова на латинском или любом другом языке, а один и тот же отец может породить такого ангела, как Ренато Д'Отремон, или ядовитого скорпиона, как Хуан Дьявол.

Только Моника хотела ответить, но не успели с ее губ сорваться слова. Перед ней, держа в руках шляпу из листьев пальмы, стоял помощник капитана с «Люцифера», восторженно смотревший на нее. И Хуан предложил:

– Подай руку моей жене и проводи ее, Сегундо. Покажи ей Боттом. Затем отыщите меня внизу. Ты знаешь таверну «Голубой тюльпан»? Там подают лучший джин из Голландии. С апельсиновым соком, попробуй его, Моника. Это очень целебно и поможет забыть.

– Хуан, Хуан!

Моника неуверенно зашагала, ноги скользили по широким отполированным дорожным плитам ярких улиц маленькой уединенной деревушки. Но Хуан, казалось, не услышал ее, и она остановилась с унылым выражением, глядя на удаляющуюся фигуру между двух рядов красивых белых домов.