зол. Это холодный расчет. В теле не дрожит ни одна мышца, сердце стучит размеренно.

Медленно иду к его столу. Отец недоуменно смотрит на меня, пытаясь понять, в чем

дело. Приоткрываю верхний ящик и заглядываю в него. Да, он здесь. Достаю небольшой

черный пистолет и, не моргая, гляжу на него, верчу в руках. Он старинного образца, стреляет

свинцовыми пулями – не лазерами или чем-то подобным. Проверяю, если ли в барабане

патроны. Есть. Целых шесть.

– Что ты делаешь? – спрашивает отец, выгибая бровь дугой. Его лицо вытягивается,

когда я смотрю на него. Наверное, мои глаза приняли неестественный оттенок. Стали тьмой, которую он боится. А значит, его контроль больше не действует. – Положи пистолет, щенок!

Желваки под кожей напрягаются, зубы скрипят, а губы изгибаются в презрительной

гримасе, как и все мое лицо. Чувствую, как разум становится чистым. Я, наконец, свободен.

– У тебя кишка тонка сделать это, - выплевывает отец, глядя на меня так, словно я кусок

дерьма. Впрочем, как обычно. Медленно приподнимаю руку, направляю пистолет отцу прямо

в лицо. Мне не жаль. Я ненавижу его.

– Ты не тронешь ее, - говорю я и спускаю курок. Выражение на лице отца удивленное.

Оно так и застывает там, когда он падает на пол с глухим звуком. Качаю головой, снова и

снова. Закрываю глаза и шепчу. – Никто не тронет ее.

А затем выпускаю в бездыханное тело ублюдка остальные пять пуль. Без единой толики

сожаления.

Смотрю на продырявленное тело, окутанное в дорогой костюм, и совершенно ничего не

ощущаю. Мне все равно, мне плевать. У меня нет эмоций по поводу смерти отца. Я не желаю

закричать, заплакать или сказать себе – что же ты сделал?

Нет.

Какая-то часть меня ликует. Она веселится и празднует, провозглашая этот проклятый

момент самым лучшим из всех в моей никчемной жизни. Он это заслужил. Не больше, не

меньше.

Пока я стою над телом отца и разглядываю его, сверху слышится стук каблуков.

Поднимаю глаза и вижу маму, стоящую на лестнице. Ее рот прикрыт руками, из горла

вырываются частые всхлипы, а глаза смотрят на меня, как на чужака, ворвавшегося в их дом.

25

2

Megan Watergrove 2015 INVICTUM

Но мы не дома, и я ей не чужой. Она моя мать. Единственный человек, оставшийся у меня во

всем мире.

– Боже… - судорожно выдыхает она, прижимая руки к груди. Из ее лазурных глаз

льются реки слез. Мне тяжело видеть это. Я ненавижу, когда мать плачет. Она медленно

спускается по ступенькам, колени ее подкашиваются, когда она становится на подиум, где

лежит мертвый отец. Ее муж. Человек, которого она по непонятным причинам, любила.

– Что ты наделал… - шепчет мама, падая на колени рядом с трупом. Ее руки трясутся, ходят ходуном. Она гладит лицо отца и плачет, плачет, плачет. Без перерыва. Крик горя

вырывается из ее горла. Мне тошно. Бросаю пистолет на пол и провожу холодными руками

по лицу. Она не смотрит на меня. Она гладит его чертово лицо. Почему? Что она видела в

нем?

Ведь все, что в нем было, это желчь и мерзость.

– Что ты наделал… - то и дело повторяет она, качаясь то вперед, то назад. Я подхожу к

ней и кладу руку на плечо. Она тут же отстраняется, отпихивая меня. По телу пробегает

волна мурашек, под кожей словно завелись черви. Снова. Это чувство мне не по душе. Это

обида, горечь. Она расползается по венам, будто неизлечимая болезнь.

Мама поднимает на меня взгляд, и я не могу поверить, что это ее глаза. Они полны

злости, разочарования. Это не глаза моей мамы. Той, что всегда жалела меня, когда отец

делал больно. Она глядит пристально, не моргая. Из ее глаз текут слезы.

– Убирайся прочь, - тихо шепчет она. Нет, мне чудится это. Мама не стала бы меня

выгонять. Она любит меня. Она моя мать. Роднее человека не найти.

– Мам, я…

Она не дает закончить. Вскакивает и бьет меня по лицу. Пощечина звонкая, резкая. На