– Нам нужно уходить срочно, - говорю я, в итоге перестав их разглядывать. Знакомиться

времени нет, сделаем это чуть позже, уже за границей. – Дэвид сказал, что отключит дронов

ровно через полчаса. Мы должны успеть добраться.

– Но разве он не идет с нами? – пораженно шепчет Монро. Я отрицательно качаю

головой и поджимаю губы, потому что мне ужасно жаль девочку. Она действительно

переживает за брата.

– Он сказал, что будет нашими глазами и ушами здесь, - отвечаю я с легкой улыбкой, -

Где бы мы ни были. Не волнуйся за него, он выживет.

Монро не хочет соглашаться - я чувствую это в ее ауре - но все же делает это. Потому

что девочка сильна духом. Не то, что я. Меня окутывает чувство вины. Оно мягким одеялом

ложиться на мои плечи, а затем придавливает, словно на меня вдруг свалился весь мир. Резко, без предупреждений. Чувствую, что не могу сдержать слез, когда мы подходим к границе

Акрополя. Внутри меня все разрывается. Ниточки, некогда связывавшие меня с семьей, разрушаются, испаряются, будто удачно проведенный фокусником трюк.

Дроны отключены. Они лежат на земле, лампочки на их «лицах» не горят. Записи нет.

– Ксана, идем, - говорит Монро, переходя границу. Ребята уже за пределами Акрополя.

Останавливаюсь, прирастаю к месту. Не могу двинуться, словно меня кто-то заморозил.

Но это не так. Меня здесь что-то держит. На самом деле, много чего. Груз вины,

неисполненные обещания, горечь расставания. Стираю слезы со щек – резко, решительно.

И понимаю лишь одно.

Я больше никогда не вернусь домой.

(С)

24

9

Megan Watergrove 2015 INVICTUM

Она ушла.

Не знаю, правдивы ли ее слова. Могла ли она действительно сбежать из Акрополя? Или

это было сказано на эмоциях? Чувствую себя гадким. Она правильно употребила слова.

Именно такой я и есть. Наверное, это ее право – уйти. Я бы давно бросил себя.

На душе паршиво. Даже хуже, чем паршиво. Я ощущаю резкую, колющую боль в

области сердца. Неужели там есть, что разбивать? Наверное, все же есть, потому что оно

дико болит. Душа в огне. Мне хочется что-то разбить, разорвать, растерзать в клочья. Я зол не

на Ксану, даже не на отца.

А я на себя самого.

Я мерзкий человек, недостойный любви, уважения, заботы. Я настоящее ничтожество,

точно так, как говорит отец. Его слова до сих пор крутятся в голове, словно назойливая, заевшая пластинка.

«Ты потеряешь ее в любом случае»

Он был прав. Я потерял ее. Внутри становится ужасно пусто, будто там и вовсе ничего

нет. Нет меня самого, нет внутренностей, нет души. Даже того обгорелого кусочка, что

остался от нее. Ничего, пустота – тотальная, незаполнимая.

Почему я был там, в клубе, окруженный полуголыми девицами и обдолбавшийся в

хлам, вместо того, чтобы быть рядом с ней? Отец приказал или это был мой выбор? Я не

знаю. Может, я просто такой.

Мне противно быть Себастьяном Нойром, сыном президента Нойра и его прекрасной

жены Синтии, а также братом идеального, но, увы, почившего Кристиана Нойра. Я хочу быть

кем-то другим. Новым человеком, у которого на душе нет такого ужаса, как у меня сейчас.

Я подавлен, я зол, я ненавижу себя.

А еще я ненавижу отца. За все, что он сделал со мной, во что превратил меня. И я

мечтаю о том, чтобы он больше никогда не смог отравлять жизнь людей. Не только мою.

Распахиваю двери зала заседаний, холодно глядя в пространство. Замечаю несколько

членов правления, судью Брайда, нового военного канцлера Шоу, а также белокурую

ледяную женщину, мать Ксаны. Они что-то живо обсуждают. Эта ситуация вызывает у меня

приступ дежавю.

– Господа, прошу меня извинить, - говорит отец, лживо улыбаясь своим прихвостням, а

затем все они уходят из зала через нижнюю дверь. Спускаюсь по ступенькам, засунув руки в

карманы.– Себастьян! Сынок. Не ожидал увидеть тебя так скоро. Что-то случилось?

– К чему эти лживые любезности, отец? – пожимаю я плечами, - Ведь все уже ушли. Нас

никто не услышит.