Он говорил что-то, радуясь за приятеля, а Киреев улыбался и молчал. Ему вдруг ужасно захотелось спать.

Готовила Светка так себе. Кирееву при всей его криворукости доводилось в походах варить и повкуснее. Но сейчас это его не занимало. Он ел слегка пригоревшую пшённую кашу и наслаждался Светкиным присутствием.

– Сегодня забежала в музей оформить увольнение, - рассказывала она, блестя подведёнными глазами.
– Голубев опять докапывался. Предлагал подумать. Мол, оформит мне бессрочный отпуск, чтоб всегда могла вернуться. Даже жалко его.

– Пусть за сверстницами ухлёстывает, - буркнул Киреев, запивая сухую кашу чаем.
– Ишь ты, седина в бороду.

Из окна Светкиной квартиры открывался роскошный вид на утонувшие в сумерках сопки. Верхушки их, окрашенные закатным сиянием, дрожали словно извергающиеся вулканы. Снег на подоконнике был испещрён птичьими следами.

– Ты здесь воробьёв, что ли, кормишь?
– спросил Киреев, отодвигая тарелку.

– Иногда. Они смешные. Прыгают, чирикают...

Киреев расслабился, откинувшись на спинку стула.

– Ну а в гадюшнике как? Всё тот же декаданс?

– Белая защитилась!
– оживлённо сообщила Светка.
– Ходит теперь и каждую фразу начинает словами: "Мы, кандидаты наук". И знаешь, кого взяла завкабинетом? Ольку Салтыкову. Все в шоке. А ваш Миннахматов получил расчет. Даже не знаю, куда он теперь. Обратно в Питер, что ли?

– В Иенгру. Оленей пасти. Больше некуда. Или на горно-обогатительный. А может, к вам в музей.
– Киреев ухмыльнулся.
– Они с Голубевым найдут общий язык.

– А это правда, что Миннахматов разводится с женой?

– Разводится. Супруга не оценила его порыв. Говорит, в Иенгру - ни ногой. И я её даже где-то понимаю. Осесть в Иенгре после Питера - это очень крутой дауншифтинг.

– Он умом тронулся, что ли?

– Человек опробовал социальный лифт и решил, что с него хватит. Здоровье дороже. Я ведь тоже так поступил - ушёл с работы. А он решил вообще отстраниться от городской суеты.

– А на жену ему, значит, наплевать?

Киреев взял из вазы конфету, сунул в рот, а обёртку аккуратно сложил четырёхугольником.

– Можно посмотреть на это с другой стороны - жене наплевать на него. Удобства ценнее семьи. Хорошо, что детей нет. Сошлись, разбежались. Никто ничего не потерял.

– А ты как на детей смотришь?

Киреев хотел ответить каламбуром, но передумал.

– Нормально смотрю. Особенно, если свои.

– Ты что имеешь в виду?
– насторожилась Светка.

– Да ничего. Забей. Дети - это хорошо.

Светка встала, обошла его со спины, обняла, положив подбородок на киреевскую голову.

– Голубев мне про свою квартиру и дачу все ужи прожужжал. Думает, отдамся за стабильность. Ну не дурак ли? Как будто этим можно купить любовь. Он нудный. А с тобой интересно. Каждый день - как последний.
– Она выпрямилась, посмотрела на его макушку.
– Между прочим: у тебя ничего не было с этой Салтыковой? Она как-то странно на меня смотрит.

Киреев задрал лицо, посмотрел на Светку.

– Мамаша её хотела нас свести. Заманила к себе в квартиру, типа чтоб компьютер починил, а сама умотала, оставив вместо себя Ольку.

– И что дальше?

– А ничего.
– Киреев перевёл взгляд в окно.
– Скачал я им программу диагностики и смылся.

– Точно?

Киреев поднялся со стула, повернулся к Светке, обнял её.

– Точно.

– Ты смотри, Толька! Если соврёшь - не прощу. Лучше сразу скажи правду. Какая бы ни была. Я пойму.

– Клянусь тебе - ничего. Она вообще не в моём вкусе. Слишком шумная.

Она помолчали, с улыбкой глядя друг на друга. Светка сказала:

– Перебирался бы ты уже ко мне, что ли.

– Я и так у тебя всё время зависаю. Мало?

– Мало. Постоянства хочу. Определённости.

Киреев коротко подумал.

– Не понять тебя. То бежишь от голубевской стабильности, то ждёшь постоянства. Экие вы, женщины...

– Ты не виляй! Говори прямо.

– Говорю прямо: давай пока обождём. Притрёмся. Чтоб не вышло как с прошлым мужем.

Светка оттолкнула его, надула губы.

– Куда уж притираться-то? Вроде не первый год знакомы.

– Это другое. Что я тебе буду объяснять?