– Откуда у тебя фотография Ольги?
– Миша решил переменить тему.

– Кого?
– удивлённо спросила Саша.

– Ну, трупа. Из дома культуры.

– А, это, - отмахнулась Саша, словно от чего-то несущественного.
– Я гуляла ночью с

фотоаппаратом. Услышала какой-то шум и вошла. Она лежала в углу зала. Миша уставился на неё с листком, полным мусора, в руках.

– Ты не испугалась?

– Нет, - Саша посмотрела на него с удивлением.
– Чего мне бояться? Я достаточно

трупов повидала.

Миша хотел было спросить каких именно, но передумал.

– Тогда я и сфотографировала. А утром настроила программу на компьютере, чтобы она позвонила в полицию.

Остатки пыли с пола полетели в печь, после чего Миша принялся собирать раскиданные дрова. Подняв с пола полено, он застыл с ним в руках.

– Ты говоришь, была ночь?
– спросил он.

– Нуда.

– И ты никого не видела?

– Никого.

Миша постоял ещё немного с наморщенным лбом, после чего заявил.

– Так значит Максим не виноват!

– Кто?
– повернулась к нему Саша.

– Максим, - повторил он.
– Мой друг, в начале деревни живёт.

– А он тут при чём?
– Саша надела наушник на одно ухо.

– А при том, - Миша бросил полено к печи и взял два других.
– Что после твоего звонка

приехал Комаров и арестовал его. А он просто мимо проходил.

– Просто, - Саша сделала паузу.
– Проходил мимо?

Миша собрал у печи небольшую поленницу, после чего подхватил миски для кошачьей еды и воды и отправился на кухню, чтобы их наполнить. Только в этот момент до него дошло, что он подсознательно считал Максима виновным.

– Макс пошёл в дом культуры, чтобы взять несколько стеклянных колб.
– объяснение вышло довольно вялым.

– Тебе, - Саша снова сделала паузу. Эта манера начала Мишу изрядно нервировать.
– Не кажется, что это немного странно - искать стеклянные колбы морозным утром в доме, где совершенно случайно оказался труп?

– Нет, не кажется, - его гневный голос раздался из-за ширмы.
– Максим просто человек открытого ума.

– Уж не наркоман ли это из жёлтого дома?

– Никакой он не наркоман!
– в Мишином голосе послышалась обида. Он влетел обратно

в комнату и предстал перед своей собеседницей, уперев руки в бока.
– И ты должна позвонить Комарову и рассказать о том, что была там ночью!

Вместо ответа Саша пожала плечами и надела наушник на второе ухо. Судя по всему, она превысила дневную норму разговоров с людьми. А может быть и месячную.

– Я понял, - раздражённо кивнул ей Миша.
– Тогда я пойду и расскажу.

Не забывая греметь чем попало, Миша собрался в прихожей и ступил в коридор. Саша не обратила на него никакого внимания.

– Если что, я знаю, где тебя искать!
– крикнул он перед тем, как захлопнуть дверь. Не столько чтобы запугать Сашу, сколько обратить внимание на тщетность её положения.

18

– Вы уж извините нас, Лизавета Михайловна, - дежурно оправдался Комаров, стоя на пороге зелёного дома с лопатой через плечо. Он успел выпить на пути из Аксентиса, но пока держался на ногах - Мы с проверкой. Говорят, бандиты из соседнего Остовина схрон закопали в одном из дворов. Ваш надлежит проверить.

Елизавета Михайловна, кутаясь в халат, на мгновение изменилась в лице, но тут же взяла себя в руки. Старик Кожемякин засунул руки поглубже в карманы и принялся переминаться с ноги на ногу. Капитан обернулся и посмотрел через Зинино плечо.

– Готов поспорить, что если уж где и закопали, то вон под той яблоней.

Действительно, посередине двора среди изящных вишен росло корявое дерево, покрытое серебристым налётом.

– Как они, по вашему, забрались в мой двор?
– поинтересовалась Елизавета Михайловна вздохнув.
– И что им мешало в лесу закопать?

– Известное дело, - ответил Комаров, не дрогнув мускулом.
– Забрались они ночью, пока вы спали. А в лесу мы бы схрон быстренько обнаружили. Вы уж поверьте.

И, улыбнувшись, он пошёл к дереву, чтобы избежать навязчивых вопросов. Копать ему пришлось совсем недолго. Уже через полчаса, когда вокруг дерева образовалась довольно глубокая траншея, лопата ударилась о что-то твёрдое. Зина задёргала капитанов рукав, прикрикивая: "О! О!", а Кожемякин нетерпеливо потёр руки. Всё это происходило под острым взглядом старой учительницы, укутанной в старую коричневую шубу.