И вот когда осознание этого приходит, когда ты снимаешь с глаз очки, тут-то и происходит самое страшное. Разочаровываешься. Высыхаешь. Черствеешь. Озлобляешься. Отстраняешься. Прячешься. А в результате смиряешься.

В моей жизни всегда хватало проблем. Разница состояла лишь в их характере и в масштабности. В силу семейных обстоятельств, я взрослела быстрее положенного, однако до окончания школы что-то во мне ещё оставалось. Вера в счастливое, свободное от отчима и домашних кошмаров будущее, вера в людей, в себя. Что после? А после ничего. То, куда меня вскоре выбросило, - не нереализованные планы. Пустой колодец, стремительно наполнившийся водой. Всё чаще и уже всерьёз хотелось поддаться этой силе - плюнуть на всё, послать мир к чертям, наглотаться таблеток и захлебнуться собственным опорожнением. Если б так случилось, думаю, никто из моих родных и знакомых особенно не удивился б известию о смерти. Она была бы естественна, как и смерть отца. Когда это желание накрывало по полной, я уговаривала себя перетерпеть. Хотя бы до завтра, до послезавтра, а там уже отпускало. Сути в продолжении существования я не видела, но каким-то образом умудрялась находить в себе силы просыпаться, выходить из дома, что-то делать, о чём-то думать, заполнять мысли важными и неважными вещами, приятными и неприятными образами, знаками.

Той ночью мы добирались с Марком до общаги молча, изредка бросая в сторону друг друга неопределённые взгляды. Да и что можно было сказать в такой ситуации? "Извини, чем займёмся, как придём?"? Или: "Какая ужасная погода"? Неловко было - да. Марк вполне мог бы развернуться, назвать меня неуравновешенной маразматичкой, мог попрощаться со мной ещё в баре, когда я на его глазах начала реветь. Но нет. Он остался. Остался, несмотря ни на истерику, ни на погоду, ни на время. Чем это было? Жалостью? Невозможностью отказать? Любопытством? Интересом? Я не хотела об этом размышлять. Смысл? Чем бы ни являлось его согласие, оно не было корыстным. Возможно, сама по себе сложившаяся ситуация могла показаться нелогичной, с каким-то подвохом, с запахом неправдоподобия, но она не была фальшью. Ничуть. Меня душило изнутри, а Марк был тем, кто заметил это - вот и всё. Что-то произошло, отчего я позволила ему увидеть свои слабости. Глупо было б после этого вскочить и с криком заявить: "Забудь об этом! Не надо лезть в мою жизнь! Я одна, мне никто не нужен". Да, я была одна, но до боли нуждалась в ком-то. В ком-то, кто хотя бы на время вытащил бы меня из вырытой обстоятельствами ямы.

Поднявшись на третий этаж, в коридоре столкнулись с соседом - гладко побритым мужем тёть Инны. Тот, как обычно, шоркая тапками, с пачкой сигарет в руках шёл в сортир. Увидев нас, в наглую ухмыльнулся. Невзрачная малолетняя Кира привела на ночь взрослого парня - неплохая тема для судаченья на досуге. Всегда ведь нужна пища для сплетен - то единственное, благодаря чему мы, люди или подобие таковых, всё ещё говорим друг с другом. Возле двери Марк замешкался.

– Здесь, разуться?

– Нет, в комнате.

По ту сторону коридора нас тихим мурчанием встретила Бусинка. Она была не из тех кошек, которые ластятся о ноги и дают о себе знать громким мяуканьем, поэтому когда включился свет, довольно мурлыча в сторонке, она с интересом смотрела на нашего первого гостя, не решаясь подойти ближе. Что касается Марка, он тут же улыбнулся в ответ, принявшись развязывать шнурки на чёрных стильных ботинках.

– Очень милое место.

– Издеваешься?
– буркнула я, поймав глазами стоявший на холодильнике невымытый бокал с разводами от чая, замоченную с предыдущей ночи сковороду из-под яичницы, крошки на столе, фоном чему служили закопчённые обои с разводами.
– Вряд ли такой срач может показаться милым.

– Нет никакого срача.

– Не жалеешь, что согласился прийти?

– Ничуть.

Разувшись, я заглянула в холодильник. Кроме банки вишнёвого варенья, ещё летом привезённого мамой, кетчупа, жидкого кошачьего корма, просроченного пакета молока и пачки дешёвого сливочного масла, ничего не было. Я молча взяла пакет с кормом, вывалила в миску, засомневавшись в правильности решения предложить Марку прийти в этот гадюшник. Он производил впечатление человека аккуратного, воспитанного интеллигентными, обеспеченными родителями. А кто я? И где находилась я? Не глупо ли всё это было?

– Извини, но могу предложить только чай. Если хочешь, с вареньем.

– Да, было б неплохо, - кивнул он, сняв пальто.
– Я люблю варенье.

В те минуты, пока я ходила на кухню налить воды в чайник, прихватив грязную посуду, пока чайник кипятился, Марк, сидя на кровати, наглаживал Бусинку. Мы не разговаривали. Я не знала, с чего начать, Марк же, наверно, боялся показаться нетактичным. Когда вода в чайнике закипела, я налила в маленькую пиалу варенье, заварила чай с ягодными добавками. Какое-то время мы продолжали молчать. Хлебали горячий чай за неудобным, миниатюрным столом, я чувствовала на себе внимательный взгляд, сама же смотрела в бокал.

– Знаешь, что пришло сейчас ум?
– произнёс Марк, слегка улыбнувшись.

– Ну?
– подняв глаза, пролепетала я, чувствуя, что обожгла губы.

– Строчки из песни "Агаты Кристи": "Ещё совсем чуть-чуть. Немного поболит, и вскоре всё само пройдёт".

– Красиво. Мне никогда не нравилась эту группа.

– Я тоже не особый фанат, но есть у них песни, которые трогают.

Здесь мы снова замолчали.

– Давно тут живёшь, Кир?
– более осторожно спросил Марк.

– С июня.

– Привыкла?

– Привыкла. Даже полюбила это место. Странно, да?

– Почему "странно"? Вовсе нет. Мне тоже тут нравится. Я не из мажорного круга, меня не испугаешь отсутствием евроремонта и личного унитаза. Это всё второстепенно. Самое главное в другом.

– В чём же?

– В том, насколько тебе внутренне комфортно в окружающей обстановке. Насколько чувствуешь себя раскрепощённо, защищённо. Сковывает ли тебя что-то или нет, напрягает ли.

– Ты живёшь с родителями?

– Нет, с бабушкой. Наличие родителей у меня формально, они есть и были только биологически.