В компании из человек тринадцати отыграли пару миниатюр, с диким страданием и причитаниями выучили что-то, похожее на танец. Смешно, спустя время, вспоминать все эти нелепости, но тогда мне было хорошо. Я являлась частью чего-то. Пусть не столь важного, не столь, как выяснилось, крепкого, но была не одна. При всей загруженности, расходиться никому не хотелось, поэтому мы сидели в кабинете, обсуждали малозначительные мелочи повседневных ученических будней, мало-помалу поигрывали в "Мафию" с имитированными картами. Именно тогда впервые увидели Климта с гитарой, послушали несколько песен в его виртуозном исполнении и пришли к убеждению, что он талант. Не просто мальчик, подвывающий под три аккорда, а человек, который уже был профессионалом в свои семнадцать. Он владел чувством музыки, цепляющим за живое вокалом, гитара являлась продолжением его сущности - конечно, все напророчили, что этого человека ждёт яркое музыкальное будущее. Да и он сам желал такое развитие событий. Фанател по Кобейну, Джеку Вайту, Мэнсону. Эти люди были в его глазах не просто личностями, заслуживающими уважения, почестей и восторга, он мечтал стать кем-то, похожим на одного из них. Да и тогда уже, наверно, был похож.

До репетиций мы практически не общались. На уроках сидели в разных концах кабинета, на переменах мне было с кем поговорить, Климту - тоже. Здоровались - да, прощались иногда - да. Пару раз он спрашивал у меня домашнее задание - посредственные отношения двух людей, вынужденных учиться в одном классе, не более. А тем вечером что-то изменилось. То ли вспыхнуло, то ли проявилось, но так или иначе интерес к друг другу проснулся именно тогда. Я вышла в коридор ответить на звонок, он вышел следом. Пока я говорила, Климт слушал музыку, потом загородил проход и с улыбкой сказал, что раскусил меня - в этом раунде я мафия. Подкат? Прикол? Вернувшись в кабинет, мы продолжили играть, и со стороны мало что изменилось во мне, в Климте, но все каникулы мы просидели в популярной тогда ещё "аське", разговаривая о хард-роке, писателях - битниках, фильмах Гаспара Ноэ, живописи, планах на будущее. А выйдя с каникул, сели за одну парту. Одноклассники, как обычно бывает, первое время похихикали, но, спустя недели две, интрига пропала, и внимание к нам уменьшилось. Всё это произошло настолько естественно, что в какой-то момент я перестала понимать, как жила ранее без общения с этим парнем, без его музыки, постоянных философских рассуждений и острого юмора.

То, что я влюблена, стало мне ясно не сразу, а когда такие мысли и стояли у порога сознания, я закрывала дверь. Проще было не думать об этом, положиться на время и плыть по течению. Нас связывали общие интересы, увлечения, взгляды на жизнь. Никогда не иссякали темы для разговоров, никогда не наскучивали друг другу. До лета общение ограничивалось школой и виртуальным миром, лето же мы провели вместе. Гуляли, слушали музыку, сидели в недорогой кафешке. Климт познакомил меня с мамой, представил как подругу, одноклассницу, хотя у неё на мой счёт сложилось своё мнение. Не хочется сравнивать его с отдушиной, тленом, каким-нибудь личным раем, выражаясь в сентиментальной манере. Он просто был тем, с кем я могла быть собой, не включая защитную реакцию, не притворяясь, не раздражаясь. Кому могла полностью открыться.

Много осталось памятных моментов. Был случай, когда мы сидели вечером в парке, разговаривали о Маяковском и Лиле Брик. Я утверждала, что, только познав безответные чувства, мрак одиночества, храня внутри недосягаемый образ, поэт может родить какой-то шедевр, Климт же пытался меня убедить в обратном, твердя, что лишь взаимность способна дать истинное вдохновение.

– Как же прикосновения? Запах волос? Тепло рук, тепло губ. Секс, опять же.

– При чём тут секс? Вообще неуместно, - взбесилась тогда я.
– Сомневаюсь, что "Лиличка" была написана после трёхчасовой скачки в постели. Также стихи Ахматовой, Мережковского. Евтушенко, Бродского, Цветаевой. Я молчу про Лермонтова, Блока, Фета, Есенина. Не очень их стихи вяжутся с сексом.

– Ты не поняла меня. Я не имею в виду, что вот ты перепихнулся и на крыльях помчался штамповать шедевры. Нет. Я просто хочу сказать, что тактильные ощущения занимают в любой сфере творчества значительное место. И потом, если ты любишь человека, то секс не будет восприниматься как инстинктивная ебля, согласись? Для тебя это будет чем-то высоким. Чем-то воодушевляющим, чем-то всегда новым, желанным. Именно "желанным". Я не говорю здесь о похоти, это другое.

– По любви или нет - в моём восприятии секс при любом раскладе не более, чем инстинктивное сношение: дополнение или основная часть. Ничего поэтичного в нём точно не может быть. В кино - возможно. В хороших книгах - возможно, но никак не в жизни. Здесь поэзия и секс - понятия, не пересекающиеся.

– Серьёзно так считаешь?
– с едкой ухмылкой добавил Климт.

– Серьёзно.

– Будь проще.

– Я просто высказала своё мнение.

– Ты иногда, как танк. Напираешь напролом.

– В смысле, напираю? Да, я ненавижу разговоры о сексе, а ещё больше - когда ему пытаются дать сентиментальное объяснение.

– Это не сентиментальное объяснение. Если следовать твоей логике, все отношения между людьми завязываются на уровне похоти, не более.

– А разве в какой-то степени это не так?

– Это абсолютно не так. Да, не спорю, многие заводят знакомства с противоположным полом с целью перетрахаться и разбежаться, но это не всегда так и не со всеми. Ты категорична. И мы вообще, по-моему, не с этого начали разговор. Ты прицепилась к одному слову и пытаешься спровоцировать ссору, чтоб снова остаться правой.

– Ты считаешь, я хочу поссориться?

– Абсолютно.

– Ладно.

– Ладно? Заканчивай конючить, а.

Тут я встала и, ничего не сказав, быстрыми шагами направилась к выходу из парка. Климт как сидел, так и остался сидеть. Утром он позвонил, попросил выйти в подъезд и первое, что сказал: "Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг". Конечно, мы помирились, но остались каждый при своём мнении. Такие случаи ссор, расхождений во взглядах случались, но случались редко. Переживала я их тяжело, хотя и чувствовала, что всё это глупо и не стоил ни один наш спор всех тех ярких, тёплых моментов, в которых мы были чем-то единым, понимая друг друга без слов, без знаков, без намёков.

Климт купил меня своей искренностью. Он и пытался выглядеть в глазах окружающих скептически настроенным, пассивным, равнодушным нигилистом, презирающим материальные ценности, социальные нормы, заключающиеся в ложных идолах и понятиях о "правильности", сохранялась в этом человеке неподдельная искренность. Не стану называть это наивностью, то было чем-то другим. Но при всём при этом он лишь хотел протестовать, хотел плевать на общественные рамки, обязательства, а в конечном счёте принял то, от чего бежал. Воспитанное в нём "ты должен" оказалось сильнее "хочу". Родители его, в отличие от моих, выросли не в деревне, получили высшее образование: мама преподавала в школе химию, отец - историю. Понятно, что и будущее единственного сына они давно спланировали, и музыке, творческому безумию, материальной и моральной неустойчивости в нём не выделялось мест. Мне нравилось то, что Климт яро отстаивал свободу выбора, нравилось, что при всём давлении он не хотел становиться похожим на родителей. Говорил, что они спят, в них не осталось ничего живого, лишь понятия о социальном статусе, престиже, обязательствах и искусственно созданных рамках приличия. Они существовали не внутри семьи. То, какую оболочку приобретала их семья со стороны, имело более весомую ценность.