– Что там?
– не давал сосредоточиться на несуразности сварщик Етишкин.

– Язык на месте, - сказал Иван, захлопывая со стуком зубов о зубы... о зубы... зубов... наставников рот.

– Если испугаться успел, то конец, - ныл и гнул своё сварщик Етишкин.
– Если же не успел...
– Он не договорил.
– Может искусственное дыхание ему проделать?

Никакое дыхание уже не поможет, подумал Иван. Шея, наверное, сломана. Сонная артерия долгое время пережата была. Мозг за это время умер уже без притока крови. Да и дыхания не было столько времени. А сколько - времени?

– Надо сердце послушать, - сказал Етишкин. Он нагнулся и приник ухом к груди слесаря.
– Бьется, блин!

– Показалось, - был уверен Иван.

Сварщик еще теснее приник к неширокой груди Петрухи и поднял руку, словно требуя абсолютнейшей тишины. И одновременно этот жест, как позднее клялся Иван, послужил сигналом покойному. Ноги его дернулись, вдоль тела пробежала дрожь, и он столь резко перевел туловище в положение сидя, что чуть голову не свернул Етишкину, который, занятый прослушиванием грудной клетки, симптомов оживление Лазаря не замечал.

– Т... ты чего?
– вскричал он, откатываясь от Петрухи.
– Зд... Сдурел?

– Поднимаюсь я наверх, - рассказывал позднее взахлеб сварщик Етишкин, - и сразу закуриваю. Иду к рабочему месту, достаю зажигалку, чтобы прикурить на ходу, а глазами в огонь смотрю, чтоб не задуло. Вдруг, что-то за ногу меня хвать. Оно хвать, а я глядь - а это кабель натянутый, и один конец за бордюр уходит. Кто бы, думаю, его мог с того конца натянуть? До земли метров сорок, значит - что-то висит. Или кто. Только подумал про кто, как похолодел. Сразу Валька-фасовщица на ум пришла. Надо бы подойти к парапету, перегнуться да посмотреть, а не могу. Ноги не слушаются. Особенно левая. Я ею шаг - вперед, она мне два - назад. Так минут пятнадцать мы с ней, с моей левой ногой перетаптывались. Наконец догадался опуститься на четвереньки, пополз. Дополз, голову через парапет перебросил, гляжу - Петруха висит. И не просто висит, а не шевелится. Кабель горло перехлестнул. Если б кабель рабочий был, то ничего б и не вышло, рабочий толстый и не такой гибкий, как нулевой. А из массы хоть петли вяжи. Хоть собак в этих петлях вешай. Собаки, они разные. Есть собака цепная, а есть к хозяину любовью привязана. Априорный природный инстинкт в них...

Далее он переходил на собак и надолго на этой теме задерживался. Увлекался собаками и совершенно забывал, с чего начал. Любитель он был. Держал в своем частном доме двух породистых сук и был собачий заводчик. Жена ругалась. Жаловалась участковому.

– Как же тебя захлестнуло?
– расспрашивали Петруху рабочие.

– Да не помню я, - хмуро отмахивался тот.
– Начисто память отшибло, пока висел. Хотел спустить конец вниз, чтобы железо наверх подать. А он зацепился за вентилятор. Я его перекинул через плечо, всем телом навалился и дернул. Он отцепился, и я вместе с ним - вниз. А как шею мне им захлестнуло - до сих пор не соображу. Гляжу, Ванька вышел, жесть из кладовки тащит. А я висю. И главное, помню, что сказать ему надо, чтоб не тащил наверх, все равно в люк не пролезет, мол, я сейчас кабель спущу, пусть за конец прицепит. А сам висю. А как сказать, когда горло перехватило. А потом почернело в глазах и... И висю...- Он делал руками жест недоумения и умолкал.

– Тут уж ничего не попишешь, - сказал слесарь ББ.
– Даже писатели ничего не попишут тут.

– А если бы кабель соскользнул с шеи?

– Разбился бы.

– Счастье твое. Из такой ситуации выкарабкался невредимым. И даже обделаться не успел.

– Тут уж ничего не попишешь. Да и пописывать нечем: слов нет, - сказал ББ.

Вообще, Петруха отнесся к этому происшествию довольно спокойно. Словно ничего страшного или смешного не произошло. Хотя б радоваться, кажется, был должен, что так удачно с ним все обошлось. Даже бригада радовалась, даже приходили радоваться из соседних цехов и высказывали предположения, что повернулся бог к этому цеху лицом, благостным своим ликом, и никаких несчастных случаев на производстве больше вовеки не произойдет. А когда пронесся слух, что на другом предприятии затрепало мотальщицу, а другая, трепальщица, замоталась так, что размотать не смогли, то сочли эти два случая за признак того, что несчастья перекинулись на текстильный комбинат, находившийся в другой части города. Впрочем, впоследствии выяснилось, что мотальщицу затрепало не до смерти, да и не трепало вообще - просто набросился на нее пьяный наладчик и ну трепать, но эта попытка изнасилования закончилась для него плачевно. Хотя далеко не смертельно. Суда еще не было. Но будет вот-вот.

Зуб, вспомнил Иван. Он готов был поклясться, что когда заглядывал наставнику в рот, пустых мест в верхнем ряду не было. Он даже припомнил, что этот зуб, вставший на место дыры, против прочих зубов был более тускл, хотя и те белизной не блистали. Тут же легкое беспокойство, вызванное несуразностью, вернее, невозможностью ее квалифицировать, привязать ее к ее же причине, прошло. Зуб вставил себе наставник, решил Иван.

И с того дня настроение у наставника стало портиться. Конечно, такое для психики не могло пройти совсем уж бесследно, хотя и храбрился Петруха, и своих чувств в этой связи не выдавал. Прочий же персонал предполагал у него приближающийся запой. Время, мол, подоспело. От прошлых отгулов уже почти месяц прошел. Вторая декада июня открылась, пора. Вот только дождется выходных, чтоб лишних дней у механика не выпрашивать. Хотя не было еще такого случая, чтоб его не пускали в запой.

В среду обещали выдать зарплату - и выдали.

– Эту получку обмыть надо, - сказал Ивану Етишкин.
– Первая?

– Первую всегда обмывают. Отродясь такие традиции, - поддержал начинание Слесарь.

Обмыли, и в четверг дядя Петя уже не вышел. Со времени его так называемого повешенья ровно неделя прошла.

Обмывание получки происходило за проходной, метрах в ста от нее, под кленами, кто хотел - присутствовал, кто не хотел - домой ушел, Иван же, хоть и не хотел, но присутствовать его обязали. Выпили по сто. Потом помножили на два. Дядя Петя, дважды со всеми чокнувшись, вдруг сделался бледен и, попрощавшись, ушел, не дожидаясь, пока разольют по третьей. Ему никто не препятствовал и за руку, чтоб удержать, не хватал. Вспомнили про повешенье: мол, после такого случая любому не по себе будет. Это как второе рождение, другим человек делается. Мол, в некоторых культурах такое специально практикуют - для инициации. Только символически, а не как у нас. И даже подшучивали над Петром: не сам ли инициировал инициацию.

Судя по количеству выпитого алкоголя и изорванных в клочья рубах, вечер удался.

Наутро те, что постарше, мучались похмельем, кто помоложе - стыдом и раскаяньем из-за вчерашней запальчивости. Ивану же ничего, обошлось. Два дня, оставшиеся до выходных, он болтался с Етишкиным, таскал за ним кабеля, выслушивал его россказни про собак, подгонял и отшлаковывал швы да ловил зайчиков, когда сварщик без предупреждения тыкал электродом в металл.

– Что - зайчики?
– Етишкин шутил.
– Не мальчики кровавые в глазах. Моя семья и собаки ...