Солнце припекало. Иван скинул спецовку, чтоб, не теряя времени, позагорать в процессе работы. Петруха же предпочел остаться в спецодежде, на куртке которой сзади кто-то написал белым по черному: 'арёл'.

– Зря ты пиджачок скинул, - сказал он.

– А что?

– Что, что... Спускайся вниз, подойди к кладовщице, пусть выдаст тебе лист жести. Миллиметровой. Поднимешься с этой жестью наверх. Да ножницы захвати. Воротники на месте нарежем. Звать Александра Федоровна. Легко запомнить: как Керенского. Усёк?

– Кого?

– Кладовщицу. Шурочку.

– Так Шурочка или Александра?

– На месте сообразишь. Я ведь тоже...Ого... Того...Однако поубавилось озорства с возрастом.

Складская дверь была заперта на три замка. Но кладовщица тут же нашлась. Отлучилась, мол, на минуточку. Чертыхаясь, принялась отпирать.

– Надо было тебе столько замков вешать?
– сказал Иван.
– Раз на минуточку.

– Да ты на людей посмотри, - сказала она.
– Ни одной рожи нормальной нет, все унылые. А от уныния до кражи со взломом - один шаг.

Была она белокура, и хотя еще менее, чем невысока, но Ивану понравилась. И было ей не тридцать, как он вначале предположил, а лет двадцать шесть.

– Можно я позже еще и за мылом зайду?
– спросил он, расписавшись за жесть.

– Месяц что, кончился?

– Нет. Неделя еще.

– Вот через неделю и заходи, - сказала кладовщица.

И впервые взглянула на него внимательно. Иван знал уже, что смотрят они так пристально только тогда, когда оценивают тебя как партнера. Он не возражал. Лишь бы оценка была нормальная. Для начала - не ниже тройки. Как за химию. А там подтянем предмет.

Лист в отверстие, которое вело на крышу, не пролез. Поэтому Иван оставил его на площадке под люком, а сам спустился за ножницами в слесарку. А когда вернулся и поднялся в люк, то поначалу никого не увидел. И лишь позже, внимательней обшарив глазами плоскость, нашел с краю крыши Етишкина, свесившего голову за парапет. Из горла его вырывались сдавленные звуки. Нет, он не просто глядел вниз. Блевал?

– Плохо брат?
– посочувствовал он молодому сварщику.

Тот поднял голову и обернул к нему белое лицо. Иван поразился его бледности, впервые заметив, что сварщик был конопат. Обычно лицо в таком положении наливается кровью, а у него наоборот отхлынуло, как у мертвеца.

– Г...г... готов...
– выдавил из себя Етишкин.

– Кто готов?
– переспросил Иван, и тут же сообразил, что сварочный кабель, конец которого уходил за край крыши, неспроста так туго натянут. Он даже оглядываться больше не стал, бросившись к парапету, сообразив, что Петрухи на крыше нет.

Он перегнулся через бордюр, выглянул. Петруха висел, вцепившись правой рукой в кабель. В первое мгновенье показалось Ивану, что тот еще жив. Но тут же надежда отпала, едва он увидел, что горло наставника захлестнула петля, пальцы меж шеей и кабелем посинели, а голова свесилась набок - как у людей, находящихся в сознании, никогда не бывает.

– Давно висит?
– быстро спросил он.

– Откуда мне знать...

– Как его угораздило?

– Как, как...
– проквакал напарник.
– Если сонную пережало - конец.

Он еще на что-то надеялся, электросварщик Етишкин.

– Хватай...- сказал Иван.
– Тащи...
– прохрипел он.

Дотянуться до туловища повешенного не было никакой возможности. Они ухватили за кабель и стали подтягивать бездыханное тело наверх. Петля, вероятно, еще более затянулась на горле слесаря, но другого выхода они не видели.

– Если шейные позвонки хрустнули - то конец, - сказал Етишкин.

Подтянув, они ухватили Петруху подмышки. Вытянули, перебросили тело через полуметровый парапет. Иван первым делом ослабил удавку на шее Петрухи - это был не толстый рабочий кабель, на котором и узла не завязать, а тонкий и гибкий, нулевой, который тоже плохо годился для самоповешенья. Ибо, если и можно было из него наделать петель, то затянуть - вряд ли. Впрочем, никакой петли и не было, просто кабель дважды захлестнул шею, причем последующий виток перекрывал предыдущий так, что свободный конец оказался меж витками зажат.

Они оттащили Петруху подальше от края крыши и уложили на спину.

– Надо в рот заглянуть, - сказал Етишкин.
– Если язык запал, то конец.

Иван попытался открыть слесарю рот, открыл, хотя и считал, что у повешенных язык не западает, а наоборот, высовывается и наружу торчит, свешиваясь на плечо. Язык был на месте, не посинел, не распух, во рту даже скопилась слюна, как будто повешенному бутерброд с килькой приснился, и Иван перевернул голову несколько набок, чтобы покойный не захлебнулся, не подавился слюной, в случае, если этот Лазарь очнется. Попутно он пытался сообразить, какую заметил в этом рту несуразность.