Действительно, в окружении факельщиков с холма спускался Девлет-Гирей. Михаил и Ростислав сошли с коней. Сарацин побежал в шатер разжигать плошки.

Спешившись, хан первым шагнул в шатер, прошел и опустился на ковер. Русские князья сели напротив, Саттар устроился на корточках у входа. Сарацину хан, указав место между собой и князьями, сказал:

— Толмачом будешь. — Помолчал, вытер лицо обеими руками. — Великий князь Михаил и ты, князь Ростислав. Неудача разозлила моих воинов. Почти две тысячи потеряли. Муллы призывают Аллаха на помощь и говорят, что злые духи помогают Темкину. Туляки осквернили трупы наших воинов — крепостные ворота заваливают камнем и телами моих воинов! На рассвете я возьму Тулу, и даже демоны не помогут им. Прикажу всех до одного сбросить со стены. Темкина оставлю, с собой возьму. Каждый час по одной жиле выдирать буду, особо перед намазом. Крик его будет приятен Аллаху. Стены взорву. Все сожгу, пустое место оставлю! Не станет Тулы, и тебе тут делать нечего. Уходи в мой стан по ту сторону засеки. Жди меня. Завтра полуденный намаз буду совершать в большом шатре. Потом позову тебя и решим, что станем делать дальше.

Пока хан говорил, у входа появился нукер. Саттар вышел за ним и вскоре вернулся. Как только хан замолчал, подошел к нему и что-то прошептал. Девлет-Гирей, кивнув, произнес: «Хоп». Саттар вернулся на свое место. Михаил слегка приподнялся:

— Великий хан, зачем уничтожать всех: детей, женок? Оставь тех, кто целует крест мне.

— Нет. Будет так, как я сказал. В баб и ребят вселились демоны, они били моих воинов, смерть им. Ты уходи и жди меня. Дам хорошую охрану. — Обратился к Саттару: — Введи... Вот зачинщики бунта. Ты, великий князь, волен казнить их.

У входа стоял, смело глядя на хана, толстый татарин с перевязанной головой. Второй, с рукой на перевязи, потупился. Толстый упал на колени.

— Великий повелитель, я смерти не боюсь, но убей меня сам, не хочу умирать от руки гяура.

— Молчать, бунтарь!

Михаил взмолился:

— Великий хан! Крови и так много льется. Прошу тебя, отпусти их.

— Не пойму тебя, великий князь. Уж больно ты добр или зачем-то притворяешься таким! Но будь по-твоему. Уходите!.. А теперь ты укажи мне того, кто приказал твоим воинам напасть на мой шатер. Мне сейчас о том сказали, а я не такой добрый. Кто? Воевода?!

Ростислав встал, всегда розовое лицо его побледнело:

— Великий хан, это сказал я. — Он положил руку на эфес сабли. Тут же Саттар оказался между ним и ханом, в дверях выросли два нукера с обнаженными ятаганами. Ростислав, не обращая ни на кого внимания и не отпуская сабли, продолжал: — Великий хан, твои вои готовы были разорвать нас. Я приказал идти к твоему шатру под защиту нукеров. Если бы и они бросились на нас, мы б приняли бой. У нас не было другого выхода.

Хан усмехнулся и задумчиво спросил:

— Неужели твоя рука могла б подняться на меня, Ростислав?

— Нет, не могла! Клянусь всеми святыми! Великий хан, ты единственная наша защита. Я понимаю, если ты отвернешься, нас тут же посадят на колья!

— Правильно, князь. Ты умный мужик, но все ж остерегаться тебя всегда надо. Это я запомню.

Нижняя переправа верстах в двух от Тулы вниз по реке. Тут Упа сильно разливалась и мельчала, по обеим сторонам ее расстилались просторные луга, на которых паслись тысячи коней темника князя Мусы. Сразу после дождя к своим коням потянулись вои, которые пешими штурмовали кремль, крымчаки, охранявшие коней, встречали пришедших расспросами. Муэдзины и муллы призывали правоверных вознести молитвы Аллаху.

Перегоняя воев, проскакал князь Муса с тысячниками. Его походный шатер стоял на возвышенной части берега Упы, неподалеку от переправы. Сопровождавшие их оруженосцы седлали свежих коней, а уставших отпускали пастись. Из шатра вначале слышались слова молитв, потом слуги понесли туда вареное мясо, плов и кумыс. После ужина опять молитвы, и послышался резкий голос Мусы. Князь был взбешен неудачной осадой.

Слова грозного князя не для ушей простых воинов. Сотник охраны отослал оруженосцев подальше от шатра. Они расположились на берегу около самой воды, набрали валежника, принесенного половодьем, развели костры. Из-под седел достали куски маханины, сели на корточки вокруг костров и, ловко орудуя ножами, отрезали и жевали куски вяленого мяса, пахнувшие дымом и конским потом.

Сюда приглушенно доносился шум многотысячного лагеря: перекликались воины, стонали раненые, фыркали кони. Над рекой свои звуки — низко над водой со свистом проносились стаи уток, в зарастающей заводи горланили лягушки, там и здесь плескались маленькие рыбешки, громко бились большие рыбины, и по реке разбегались круги, переливающиеся в свете луны серебряными блестками.

После ужина, напившись теплой воды из реки, молодой безусый татарин сказал пожилому, указывая на плывущую колоду:

— Бревно вот. Может, достать? На всю ночь хватит.

— Не надо, тепло и так. Да и сырое оно... это не бревно, а улей. Видишь: вверху дощечка, там рядом дыра, это летком называется. Пчелиный дом... Кто-то из наших соты вынул и мед жрет.

Молодой заинтересовался:

— А что такое мед?

— Не пробовал? Мед... сладкий, как инжир, пахнет, как роза, липкий, вроде смолы.— Может, там еще остался мед? Поплыву...

— Нет. Водой вымыло. Ложись спать.

Проста постель татарского воина — потник подстелил, в халат завернулся, седло и курджун под голову — спи себе. Сабля и саадак всегда рядом. Если наступит очередь караулить лошадей, около них спать придется. Кони десятка со спутанными ногами далеко не уйдут от караульного. А других, шаталых, приходится привязывать к канату, который петлей за ногу караульного цепляют.