Опять по войску волной прокатилась команда, и солдаты, ощеряясь копьями, начали движение навстречу неприятелю. Сердце Амрита забухало. Он глянул налево. Там шагал односельчанин. Ему тоже страшно, но убежать нельзя. Их предупредили, что за трусость накажут целую деревню. А этого допустить нельзя. Там дом, там жена с ещё не родившимся ребёнком.

От центра донеслись крики, лязг оружия. Рёв труб стал невыносим. Это сошлись войска. В центре, где больше всего штандартов, сейчас бьются воины, падают раненые и убитые. Отчего-то стало радостно. Правы всё-таки бывалые солдаты, на краю войска больше шансов уцелеть. Основной напор противника всегда в центре. Напротив Амрита никого из чужих солдат нет. Слева свои, справа джунгли. И вдруг оттуда, из дикого леса, раздаётся треск. Сердце Амрита уходит в пятки. Треск всё ближе. Из джунглей выламывается, сминая собой небольшие деревья, боевой слон. Бивни его заканчиваются металлическими наконечниками, вроде копий, голову бережёт шлем из воловьей кожи, а передние ноги-столбы защищают поножи. На спине слона корзина, из которой лучники противника пускают стрелы. Первое желание - бежать прочь от этого чудовища. Но деревня? Жена? А слон совсем близко. Амрит бьёт копьём, которое скользит по защите слона, не причиняя никакого вреда животному. Следующее мгновение - хрясь. Это Амрит погибает под ногами слона.

* * *

– Бью так!

Сын слоном-хасти снимает с доски крайнего падати - пешку отца.

– И я!

Отец немедленно бросает в бой колесницу-ратхи, уничтожить забравшегося в его ряды слона. Раджа отца на какое-то время остаётся без охраны.

– Шах и мат!
– восторженно объявляет сын и показывает, как именно он убьёт игрушечного раджу владыки.

– Отец, ты обещал!
– напоминает он об уговоре.

Тот обескуражено кивает, соглашаясь. Он никак не ожидал, что сын, СЫН его обыграет. Вырос мальчик. Впредь спорить с ним надо осмотрительней. Шах и мат. Неплохо.

* * *

Солнце Греции как, впрочем, Месопотамии или Египта в это время года палит нещадно. Кто бывал в походах, тот на своей шкуре это испытал. Античный век, время олимпиад, философов и героев. Слава им! И солнце, бьющее прямо в глаза, сегодня им не помеха. Македонская фаланга начинает движение. Каждый шаг - устрашающее лязганье для противника, мощно, слаженно, неотвратимо. Трепещите, идёт безжалостная военная машина, не знающая поражений. Сейчас перед нею персы. И пусть их много раз больше, но и они будут разбиты. Среди македонских воинов первого ряда шагает ветеран со шрамом на левой брови. Солдат получил его много лет назад, в своём первом бою. Тогда мечом рассекли шлем-капис на его голове. Боги хранили, он чудом не погиб. С тех пор его прозвали Афанасием, что означает "бессмертный". Пусть повезёт и в этом бою. Годы выслуги у него уже есть. Он выйдет в отставку, получит земельный надел в какой-нибудь деревеньке, построит дом, приведёт в него жену. Красотки наверняка не перевелись ещё в деревнях. Когда в юности он уходил на службу, их было много. А можно забрать с собой Филумену, вдову, что живёт на окраине городка, где стоит их гарнизон. Афанасий иногда к ней захаживал, в редкие часы, свободные от службы.

Толпы и толпы персов с воем и грохотом бегут навстречу. Молодым воинам страшно. Для них командиры и ветераны кричат: "Держать строй!" Держать строй, во что бы то ни стало. Это самое главное в бою. Любой противник пасует перед единством и сплочённостью солдат фаланги. Сколько раз так было. Будет и сейчас. "Строй! Строй!" - во всю глотку орёт Афанасий.

А вот это совсем нехорошо. Страх ледяными пальцами легонько сжимает сердце бывалого воина. Прямо на него неслась персидская колесница, страшнейшее изобретение войны. К колёсам её приделаны косы, которые иссекут в капусту любого, ставшего на пути. Рядом с возницей два лучника, непрерывно пускающих стрелы. Врубаясь в пехоту противника, колесницы оставляют за собой кровавую просеку. Звучит команда, и ряды фаланги начинают расступаться перед ними. Приём, отработанный македонскими солдатами. Неповоротливые колесницы пролетят впустую и, далеко за спиной, их истребят лёгкие конники. А фаланга вновь сомкнётся. Возница ближайшей колесницы правит коней, пытаясь зацепить расходящихся воинов. И тут в ногу Афанасия попадает стрела, пробивает колено навылет. К боли старому воину не привыкать, плохо то, что нога перестаёт слушаться. На одной здоровой не успеешь убраться с пути колесницы, которая неотвратимо летит на него. "Строй!" - ревёт ветеран и длинным копьём-сариссой бьёт крайнего из четырёх коней в упряжке. Страшная отдача в руку. Сарисса ломается, но и конь сбивается с бега, путается в постромках и падает. Колесница кренится, продолжая катиться на одном колесе. Сильнее солнца слепят её вращающиеся секиры. От них не увернуться. "Строй!" Половину разрубленного тела воина отбрасывает в сторону, другую половину приминает к земле.

* * *

– Вот так, - Владыка снимает с доски убитую пешку. Его ладья начинает угрожать королю сына, - Шах!

Тот защищает короля своей ладьёй-колесницей. Следует атака конницей отца.

– Шах и мат!

Владыка встаёт, с довольным видом начинает прохаживаться взад-вперёд по дворцовой террасе.

– Пора переименовать чатурангу, - произносит он, - Мы уже давно сражаемся войсками двух цветов, чёрными и белыми. А в чатурангу играют вчетвером, каждый своим войском. Надо, надо переименовать игру. Как я красиво - шах и мат! А! Отличное название может быть - Шахматы. Ты как считаешь?

Сын молчит, не отрывая взгляда от доски с фигурками, делает вид, что ищет допущенную им ошибку. А ошибся он уже сразу, сев сегодня поиграть в чатурангу-шахматы. Теперь ему платить, наступая на собственную гордыню. А это для него особенно болезненно. Вырос мальчик, а амбиции всё те же. Как и хотел, получил своих подданных. Выиграл позволение их иметь. Без дураков выиграл, честно. И что? Вон, у глаз морщинки появились. Не иначе как от забот. А то, "царствуй лёжа на боку" - это лишь для сказок. Истинный правитель всегда в заботах. А народ его весьма беспокойный, умный, талантливый и, такой же, как он сам амбициозный. И уж больно охочий до наживы. За таким глаз да глаз нужен постоянно.

– А как ты их различаешь, - интересуется вдруг Владыка.

– Что?
– отрывается от шахмат сын.

На лице лёгкая растерянность. Хитрит. Глаза-то умные, глядят внимательно.

– Как своих от чужих отличаешь? Подданных я имею в виду, - повторяет отец, - Если клеймишь, то как? Сразу-то не разберёшь, кто из них, кто.

– Знак для посвящённых, заметный только в бане, - хмыкает сын и объясняет, что к чему.

– Сами, говоришь, клеймятся?
– изумляется отец.

– Присягают на верность, - поправляет сын.

– Сами, - восхищается владыка, - Изящно обставил. Молодец.

Сын сдержанно улыбается и откланивается. Дети всегда уходят, чтобы потом возвращаться. Благодарные дети чаще, неблагодарные на могилу. Этот гордый, обязательно вернётся, попсихует, попылит, придумает очередную комбинацию и придёт. Пусть. С ним играть куда интересней, чем с царедворцами. Поддаваться ему претит.

* * *

– Хочешь, я подарю тебе новые шахматы?
– говорит сын, присаживаясь за столик с фигурами, - Старые не надоели? Потёртые, вот.