всхлипывающие, то грубые, бухающие, как з кадушку, то летящие-куда-то ввысь... Нет,

не любил Иван Саввич духовной семинарии, где его за антипоповские стихи

окрестили: «распрасукин сын мещанин».

Еще весной 1858 г. Никитин нцчал «статью», посвященную, его словами, «этому

отупляющему учебному заведению»; в декабре 1860-го работа была завершена. «Когд$

Никитин закончил «Дневник семинариста», у него показав лась1 горлом кровь, —

86

рассказывал де Пуле. — Последнюю сцену... Никитин прочел мне в своем книжном

магазине... с первых же слов смертная бледность покрыла его лицо, глаза его

загорелись знакомым мне сухим пламенем...»

Своей Повести Никитин придавал серьезное значение. «Ах, если бы напечатали! —

делится он с Л. П. Блюмме-ром. Без шуток, мне крепко будет жаль, если пропадет мой

небольшой труд.* Ведь я сам учился в бурсе, знаю ее вдоль и поперек. Некоторый свет,

брошенный в эту бурсу, наверное, принес бы свою пользу. .».

Обращение к теме духовенства даже в рамках воспитания семинарской молодежи

требовало мужества — ведь он выполнял роль не просто выметальщика сора из

церковного храма, а художника-критика целой церковной системы. «Первое трезвое и

реалистическое слово о бурсе было сказано И. С. Никитиным в «Дневнике

семинариста», — подчеркивает исследователь этой темы И. Г. Ямпольский.

Робкие подступы к изображению в литературе героев из духовного быта

предпринимались и до Никитина, но, как правило, все это были или экзотические

второстепенные, или сентиментально-идеализированные персонажи. Н. В. Гоголь, В. Т.

Нарежный, Н. Д. Хвощинская (псевдоним — В. Крестовский) и немногие другие

осторожно, чаще в добродушно-юмористических тонах, показывали представителей

клерикального мира.

«бсякая попытка беспристрастно осветить фактическое положение церковных дел,

— пишет А. Л. Котович, один из историков казенного благочестия, — легко попадала в

категорию «вредных для общественного мнения». Исследователь того же «ведомства»,

Н. А. Котляревский, замечает, что во второй половине XIX в, «тема в цензурном

отношении была почти что запретная».

«Воронежская беседа», где печатался «Дневник семина^ риета», проходила цензуру

в Москве в январе — марте 1861- г: Надзор вели Я. Прибыль и И. Бессомыкин; первого

из. них фольклорист А. Н. Афанасьев называл в одном из своих писем в Воронеж в

числе «идибтов и скотов», маяй*

чем отличался от него и другой стражник словесности. В результате «Дневник

семинариста» был урезан (исключена была сцена, где говорилось об инспекторе и

розгах, выброшены стихи Кольцова: «Чистая моя вера, Как пламя молитвы. Но, Боже! и

вере могила темна...»).

Трудная история прохождения в печати «Дневника...» — это его, т$к сказать,

внешний сюжет, но еще более сложной выглядит проблема внутренняя — то, как

созрело в Никитине сознание негодности всего института богословского образования и

воспитания.

Шелуха семинарского начетничества слетела с него не сразу. Процессу отрезвления

помогло знакомство с лучшими образцами отечественной и зарубежной словесности,

особенно притягательным был, по его выражению, «Свет ты наш Белинский!».

Его мысль двигалась явно в материалистическом направлении через осознание

природы, общества и человека. Пантеистическое 1 чувство Никитина чуждо

мистицизму, оно свободно и реалистично, недаром он провозглашал: «...Мать моя, друг

и наставник — природа...» Такое настроение противостоит ощущениям ранних русских

романтиков, видевших в природе непостижимую тайну. Не случайно поэт отрицал

эстетику В. А. Жуковского, «который почти во всю жизнь ездил на чертях и ведьмах,

оставляя в стороне окружающий его мир...».

Что касается восприятия Никитиным общественного устройства, то оно шло от

покорности современному ему правопорядку до решительного призыва к его коренной

ломке.

Наконец, о религии и человеке в никитинском миросозерцании. Проблема слишком

серьезна, чтобе ее решить мимоходом, но высветить главное возможно. В этом плане

87