приступ болезни, лежал на диване,, вошел высокий мужчина и спросил Ивана Саввича.

Посетителем был В. А. Кокорев, тот самый, благодаря щедрым денежным займам

которого стало возможно и открытие книжного магазина, и ,издание сборника 1859 г.

До того меценат и благодарный ему поэт не встречались. М. Ф. де Пуле передает

потрясшую его сцену. Иван Саввич встал с дивана, выпрямился во весь рост и, держа

за руку В. А. Кокорева, срывающимся страстным голосом говорил: «...вы дали мне

новую жизнь... вы... спасли меня... не подойди так скоро смерть, я не остался бы здесь,

в этом городе... здесь мне душно!..» Передать этот смешанный со слезами поток-

монолог невозможно — это было похоже на исповедь человека, вытащенного из петли,

но, увы, волею судьбы уже почти обреченного.

Вероятно, отдав великую дань благодарности своему добросердечному

покровителю и облегчив тем самым душу, Никитин почувствовал себя готовым к

худшему. 1 сентября он написал де Пуле записку с просьбой быть его душеприказчиком

и прийти составить духовное завещание: «...и будьте со мною похладнокровнее при

свидании, — умолял он, — иначе я не выдержу».

Последняя его воля была исполнена: согласно ей право на издание сочинений поэта

с благотворительными целями передавалось Н. И. Второву, а все вырученные от

продажи вещей средства предназначались близким и дальним бедным родственникам

Ивана Саввича «— при этом не были забыты не только Аннушка Тюрина, но и те люди

(их более десятка), чьи имена почти не упоминаются в его биографии. И здесь Никитин

остался верен себе — он не только воспевал священность семейных уз, но на пороге

земного бытия, как мог, доказывал это конкретным гуманным делом. Но, мы помним, с

не меньшим пафосом он всем своим творчеством проклинал семейный деспотизм.

Имени отца в своем духовном завещании он не оставил...

Вести о безнадежном состоянии здоровья поэта дошли до Н. И. Второва, в то время

совершавшего большое путешествие за границей с целью подготовки огромного труда

о муниципальных устройствах городов в Европе. «Я, как брата, люблю Ивана Саввича,

— писал Второе, — потеря его. будет сильным для меня ударом». Еще недавно Второв

звал Никитина в Петербург отдохнуть от постылого Воронежа, когда-то так же звал А.

В. Кольцова для духовного спасения в столицу В. Г Белинский. История повторяется

91

Старший доктор Воронежской губернской больницы А. К. Тобин (иногда в

переписке именуется Тобен; принимал все возможные меры для спасения пациента.

Последний, уже давно изверившийся в возможностях эскулапов^ все-таки цеплялся за

советы лекаря. «Ведь вот чувствую, что без лекарства не проживу и двух недель, —

говорил он, — а выпьешь несколько ложек микстуры, — ну, как будто и станет легче и

надеждишка появится!»

Свидетели трагедии единодушно отмечали удивительное мужество поэта перед

лицом смерти. Один из современников вспоминал его слова: «Духом я ничего, бодр и

спокоен, но проклятое тело меня беспокоит...». Дабы поддержать этот дух, близкие в

утешение рассказывали о происходившем как раз в то время в Задонске, в

восьмидесяти верстах от Воронежа, открытии мощей святителя Тихона Задонского,

давали читать Евангелие и прочие книги религиозного содержания. Некоторые

очевидцы, пожалуй, преувеличивают молитвенное настроение Никитина его худших

дней. Старые печальные русские обычаи он соблюдал, но, пожалуй, не так истово, как

иногда это изображают. Находившийся с ним рядом в самые тяжкие часы И. И.

Зиновьев не случайно писал: «...знавши его убеждения по части религии и то, что он,

по его словам, йе приобщался (т. е. не совершал обряд причастия. — В. К) более десяти

лет, никто из нас не решался приступить к нему с таким предложением из опасения

еще больше расстроить его».

Из мира уходил не смиренник и послушник, а человек огромного мужества. «Увы!

Иван Саввич умирает и часами приходится измерять оставшуюся его жизнь, —

сообщал 22 сентября 1861 г. М. Ф. де Пуле в редакцию журнала «Время» М. М.

Достоевскому, интересуясь судьбой стихотворений Никитина. — Что бы и как бы ни